Три раны - Палома Санчес-Гарника
Мерседес потянула мужа за руку, чтобы увести от Мериноса. Она прекрасно знала истинную причину его неприязни к Андресу, и дело здесь было не только в том, что ее мужу принадлежал клочок земли, кормивший его и позволявший зависеть только от погоды, но и в неприятном инциденте, когда Меринос со свойственными ему наглостью и хамством потребовал от нее стать его невестой, притом что все уже знали, что она выходит замуж. Меринос не простил отказа ни ей, ни Андресу (которому не стали говорить о произошедшем, чтобы избежать еще больших неприятностей). Так посоветовала дочери донья Николаса, которая хорошо знала, на что способны мужчины, когда кто-то посягает на то, что они считают своей собственностью.
– Андрес, пойдем.
– Хреновы буржуи, зажравшиеся свиньи, чертовы латифундисты – вот вы кто!
Напряжение между мужчинами возрастало, Мерседес с отчаянием почувствовала, как муж пытается освободить руку, чтобы сцепиться с обидчиком, и ухватила его еще сильнее.
– Пойдем, не обращай внимания. Чтобы обидеть, мало хотеть, надо уметь.
Андрес позволил жене увести себя, и они отправились вниз от Прадильо. День располагал к прогулке. Немного спустя они столкнулись со священником доном Эрнесто Песесом.
Мерседес остановила его.
– Дон Эрнесто, вы не знаете, что происходит?
Священник выглядел встревоженным. Поглядев сначала на мужа с женой, он повернулся к толпе, скопившейся на площади.
– Я… я не знаю наверняка, Мерседес. Говорят, что армия подняла мятеж и что правительство обратилось с призывом ко всем членам профсоюзов и партий вступать в ополчение через соответствующие отделения и народные дома. Все может закончиться взрывом в любой момент. Не знаю, где и когда, но рванет точно… – он сокрушенно перекрестился. – Да поможет нам Бог!
– Все настолько плохо? – спросил Андрес.
– Одному Богу ведомо, куда все это зайдет, – священник еще раз тревожно глянул на толпу и повернулся к супругам. – Простите, мне нужно идти, я немного спешу.
Извинившись, он быстро, только что не украдкой, благословил их и поспешно удалился.
За свою недолгую прогулку Андрес и Мерседес не перемолвились ни словом. Только смотрели, как односельчане торопливо снуют туда-сюда. Напряженная и взволнованная атмосфера совсем не походила на обычное воскресное утро.
По прошествии пятнадцати минут они вернулись за фотографиями.
– Иди домой, я загляну в народный дом и попробую разузнать получше, что происходит.
– Нет, я пойду с тобой, – твердо сказала Мерседес.
Андрес повернулся к ней, посмотрел на фотографию, и лицо его расплылось в улыбке.
– Ты получилась очень красивой.
– Не говори глупостей, вышло ужасно. Ты только посмотри на лицо и на то, какая я толстая.
Андрес положил ладонь ей на живот.
– Сильно пинается?
– Без остановки, – она опустила глаза и улыбнулась. – Мне нравится его ощущать. Еще бы не тошнило по утрам.
– Дон Онорио сказал, что это пройдет.
– Надеюсь, потому что, если так будет при каждой беременности, я больше детей рожать не буду.
Андрес нежно погладил ее по лицу.
– У нас будет не меньше шести.
– Ну конечно, это же не тебя тошнит, не ты растолстеешь, как бочка, и не тебе рожать их в муках…
Он прижал палец к ее губам и оборвал протесты.
– Я всегда буду рядом с тобой и обо всем позабочусь.
– Ладно, но только это будет девочка, и я назову ее Прадос.
Андрес горделиво распрямился и улыбнулся с высокомерием павлина.
– Это будет мальчик, крепкий, как скала, сама увидишь, и мы назовем его Мануэлем в честь моего отца. А потом уже рожай столько девочек, сколько тебе вздумается.
Он отдал ей конверт с обеими фотографиями.
– Ступай, покажи их матери. Ей понравится. Я скоро приду.
– Андрес, не делай глупостей.
– Не буду, обещаю. Иди домой.
Мерседес вернулась домой. Ее мать, сидя на кушетке у окна, разговаривала с доньей Элоисой, женой доктора. В этом не было ничего странного, обе женщины, несмотря на то, что одна была служанкой, а вторая – сеньорой, дружили, как сестры. Они были одного возраста, выросли вместе и жили дверь в дверь. Николаса еще ребенком научилась читать, писать и считать благодаря тому, что Элоиса упросила родителей, чтобы она ходила с ней в школу, что освободило девочку от работы в поле и походов на реку для стирки. Когда глаза Мерседес привыкли к мягкому полумраку комнаты, она увидела озабоченное выражение на их лицах.
– Доброе утро, донья Элоиса, – она положила конверт с фотографиями на стол, не отрывая взгляда от двух женщин. – Что-то случилось?
– Элоиса говорит, что армия в Марокко подняла мятеж.
– Да, я знаю. На Прадильо столпотворение и, насколько я поняла, в народном доме – тоже.
– А где Андрес? – спросила мать, увидев, что зять не вернулся.
– Остался там послушать, что люди говорят.
– Положение очень серьезное, – сказала донья Элоиса. – Онорио связался с моим братом Кресенсио, он работает в газете. По его словам, в Мадриде очень неспокойно, правительство национализировало все газеты. Онорио думает, что они не хотят, чтобы кто-то рассказывал правду о происходящем.
– Будем надеяться, что скоро все разрешится.
– Ох, не знаю. Ситуация накалялась слишком давно. Вспомни, что произошло за последние месяцы с мэрией, с Сото, как захватили земли и скот герцогини Тамамес. И ведь ни Гражданская гвардия, ни мэр ничего не сделали, чтобы вернуть все на свои места. Захватчики творят что хотят, как будто свое добро делят, – она на мгновение замолкла, резким жестом выразив свое несогласие. – Так просто не могло продолжаться вечно.
– Надо признать, что люди очень нуждаются, а богачи при этом сильно перегибают палку… – сеньора Николаса устало скривилась и махнула рукой. – Они предпочитают оставить земли невозделанными, но не давать нам работы.
– В твоих словах есть доля правды, но вламываться вот так в частные владения другого человека, да еще и абсолютно безнаказанно, мне это кажется неприемлемым.
Тяжелая тишина окутала трех женщин. Мерседес осталась стоять напротив кушетки. И тут Николаса заметила конверт, взяла его в руки и достала фотографии. На ее лице появилась довольная улыбка.
– Как ты хорошо получилась, дочка! А здесь, с Андресом… Какая чудесная фотография!
Пока они разглядывали фотографии, тяжелые мысли о будущем на время развеялись в прохладном воздухе дома, отгородившегося толстыми глиняными стенами от уличной жары и палящего солнца июльского воскресенья.
Отправив Мерседес домой, Андрес повернул на
