Ночные сигналы - Гейнц Мюллер
— Представляете! — восклицал он. — Ночью, когда эти несчастные уснут, радуясь, что и на этот раз выбрались живыми из ада, герр Обст, наш уважаемый командир эскадры[1] полковник Обст фон Шенег, протянет к ним свою грязную руку. Несмотря на темноту, он еще и истребителей для прикрытия вызвал! Можно подумать в этой операции есть какая-то опасность для нас! Это же чистейшая бойня!!
Клаус, Густав и Аксель растеряно слушали его. Они не сомневались в правдивости слов Вернера, которые казались им чудовищными. Слишком хорошо знали они своего командира эскадры: тот беспрекословно выполнит любой приказ, поступивший сверху, если в нем не будет чего-либо опасного лично для него. Чтобы выслужиться, однажды на одном из совещаний он даже поднял вопрос об использовании их обычных бомбардировщиков в качестве пикирующих. Весь летный состав пришел тогда к единому мнению, что у их командира зачесалась шея. Иначе говоря, полковник Обст фон Шенег за счет своих экипажей решил повесить себе на нее еще и мечи к рыцарскому кресту[2].
Во время этого разговора Аксель вновь сидел в кабине позади Клауса и Густава. Ему очень хотелось высказать свою точку зрения, но он был сильно удивлен такой откровенностью товарищей и посчитал, что разумнее будет подождать, чем закончится этот разговор. Большинство экипажей механически выполняли любые приказы, разделяя при этом лишь опасные задания и полеты-прогулки. Им было все равно, куда сбрасывать бомбы, главное – чтобы был приказ. Долгие годы войны давно уже притупили их чувства. Тем более порадовало Акселя, что его товарищи не поддались общему безразличию и сохранили за собой право остаться мыслящими людьми.
Слова Вернера заставили глубоко задуматься Клауса и Густава, и когда Вернер вдруг включил свои обычные веселые мелодии, они впервые восприняли их как нечто неуместное. Аксель тоже был разочарован. Неужели этот разговор так и закончится ничем? А у него уже сложилось другое мнение об этих людях…
Они снова пересекали линию фронта на большой высоте, не замеченные ни своими, ни противником. Да и кто там, внизу, в этом хаосе из выстрелов, взрывов, отчаянных атак и криков раненых будет через бинокль всматриваться в небо, чтобы разглядеть, как в разрывах облаков черной тенью величиной с комара летит над землей их голубая машина? Через несколько секунд они совсем исчезнут из поля зрения. Никем не обнаруженная, их «Берта-Мария», названная так за свои опознавательные буквы «В-М», продолжит свое движение на восток.
Аксель лежал в своей «ванне», размышляя о недавно услышанном. Вернер выключился из СПУ и занялся любимым делом — начал прослушивать сообщения чужих передатчиков. Когда еще Аксель только осваивал специальность радиста, он тоже частенько ловил такие передачи и пытался на слух расшифровать их содержание, однако быстро избавился от этой детской болезни. Вернер же наоборот — достиг в этом деле высокого мастерства. Имея, несомненно, тонкий слух, он уже с первых знаков, поступавших с командного пункта, узнавал, кто из радистов сидел за ключом; а если передатчик был чужой, сходу мог определить, немецкий он или чей-то еще.
Иногда он подключался к СПУ, чтобы продемонстрировать товарищам свое умение, поэтому и на этот раз никто не удивился, когда вдруг музыка оборвалась, и вместо нее зазвучали необычные и непонятные знаки морзянки.
— Это рация советских артиллеристов, — пояснил Вернер. — Командный пункт батареи получает координаты для стрельбы…
Никто поначалу не придал его словам значения, но весь экипаж пришел в ужас, когда он вдруг перешел на передачу и открытым текстом послал в эфир:
«Внимание, внимание! Предупреждаем вас! Завтра ночью должен быть подвергнут бомбардировке населенный пункт Манево, расположенный в тридцати километрах восточнее города Сольцы, по направлению к Новгороду»
Все слышали, как Вернер повторил радиограмму, а через несколько секунд уже снова слушал танцевальную музыку.
Довольно продолжительное время каждый член экипажа делал вид, будто ничего не случилось. Аксель облегченно вздохнул: он все-таки не ошибся в своих товарищах! Он также понял, почему Вернер запустил эту радиограмму через СПУ. Достаточно было повернуть выключатель, и никто бы не узнал о случившемся, но Вернер не сделал этого и тем самым дал всем понять, что сообщение передано им вполне осознанно.
Аксель ждал, как будут реагировать другие члены экипажа, ведь, несомненно, они поняли все до единого слова. Он нерешительно глянул вверх на Вернера, сидевшего в своем кресле так напряженно, словно ждал нападения вражеского истребителя. Акселю хотелось встать и по-товарищески поддержать его, но тут в наушниках раздался слегка приглушенный голос Густава:
— Ладно, Вернер, — сказал он медленно, — но чтобы больше ты самовольно так не поступал. До сих пор мы вместе заваривали кашу, вместе расхлебывали ее... И я хочу, чтобы так было всегда!
Клаус что-то буркнул в знак согласия. У Акселя отлегло от сердца. Он встал и дружески пожал Вернеру руку, который понял его без слов.
Хотя у них и не было уверенности, что их радиограмму там, на земле приняли и разобрали, но все же они хоть как-то смогли противодействовать исполнению преступного приказа, и именно это ощущение наполняло их верой в собственные силы.
Однако они ошибались: радиограмма дошла. Один из советских командных пунктов на той же волне принимал от самолета ближней разведки данные по корректировке артиллерийской стрельбы. Вдруг радист между знакомыми сигналами услышал чужие знаки азбуки Морзе. Сначала он принял их за случайные помехи, но когда знаки стали повторяться, механически взял карандаш и стал записывать на бумаге строчки в виде точек и тире. К сожалению, ему не удалось записать все сообщение, но повторения передачи он так и не дождался. В этот момент снова зазвучали позывные корректировщика, и радисту пришлось продолжить свою работу.
Когда через два часа пришла новая смена, он показал коллеге лист бумаги и спросил:
— Ты бы смог расшифровать это?
Тот начал подставлять буквы из русского алфавита, но у него, как и у его предшественника, ничего не получилось. Тогда он попытался подставить немецкие буквы и изрядно обрадовался, когда прочитал: «внимание, предупреждаем…». Остальное, к сожалению, так и осталось непонятным: слишком много знаков было незнакомо или просто пропущено. Единственное, что он смог еще разобрать, это слово «Новгород», которое побудило его немедленно вырвать лист из блокнота, переписать знаки начисто и с кратким донесением об обстоятельствах и точном времени приема радиограммы
