Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Тем временем ее старший сын пытался уладить дело с отсутствующей Уоллис. Его, как он выразился, раздражали «безутешные утренние сетования», и он обратился к своему солиситору Джорджу Аллену с вопросом: «Неужели мне предстоит вновь пройти через все это?» На уверение Аллена: «Опасаюсь, сэр, что миссис Симпсон тверда в своем намерении», он ответил с нескрываемой злостью: «Какие же доводы мне привести? Как убедить ее в абсолютной неисполнимости ее требований?» Решение Аллена отличалось клинической четкостью и юридическим педантизмом. На листке бумаги он изложил формулу: «Единственное условие, на котором я могу остаться здесь, – это мое окончательное отречение от тебя», и вручил ее Эдуарду, чтобы тот передал Уоллис, что он и сделал.

Его воспоминания об этом разговоре облечены в романтическую дымку. Он писал: «Ее ответ был под стать величию момента. Бездна между нами сомкнулась. По правде говоря, она все это время пыталась убедить меня отступить… и ей бы это удалось, не будь моя любовь столь отчаянной, а решимость – столь непоколебимой»[794]. Однако эта идиллия не имела ничего общего с тем отчаянием, что охватило Уоллис. Когда разговор стих, она рыдала, «осознавая лишь всю глубину своей трагической неудачи». Даже заверения Кэтрин Роджерс: «Вы сделали все, что могла сделать женщина в такой ситуации… Никто не посмеет вас винить» – не находили отклика в ее душе, казались лишь пустой лестью. Вместо этого: «Я, казалось, была не в силах постичь смысл содеянного Дэвидом. Я ловила себя на том, что шепчу своему второму “я”, что ничего столь невероятного, столь чудовищного просто не могло произойти»[795].

Уоллис потерпела поражение. Последний, слабый луч надежды – надежды, что она, или кто-либо другой, сумеет в последнюю минуту отговорить Эдуарда от рокового шага – погас. «Мы больше не участники этой драмы», – с горечью выдохнула она, но правда была в том, что с самого ее отъезда в Канны она утратила всякое влияние на возлюбленного. Их хваленое «WE» обернулось не нерушимым союзом, а лишь пустым звуком, прикрывающим высокомерное мужское своеволие. То, что он был королем, почти не имело значения; холодное пренебрежение Эдуарда к ее мольбам было лишь отражением патриархальных устоев той эпохи. Он мог поступать по своему усмотрению, просто потому что был мужчиной, безнаказанно игнорируя ее чувства. Ему было бы лучше прислушаться к ней, но он, увы, никогда никого в жизни не слушал. Это и стало причиной его краха, пусть он и был слишком упрям, чтобы признать это.

Накануне вечером, ровно в восемь, министры собрались в кабинете премьер-министра в палате общин. Даже в этой напряженной обстановке проскальзывал черный юмор. Болдуин не удержался от замечания в адрес Рамсея Макдональда, выглядевшего мрачнее тучи (Николсон сравнил его с Королем Лиром). «Тело мое здесь, но душа моя в другом месте», – отвечал тот. «Ну, надеюсь, не в Каннах»[796], – немедленно парировал измученный Болдуин, прежде чем объявить собравшимся: проект акта об отречении составлен, как и личное послание парламентам Империи – оба документа уже были на пути в Форт с Монктоном. Первый был выдержан в простых и формальных выражениях:

«Я, Эдуард Восьмой, Король Великобритании, Ирландии и Британских Доминионов за морями, Император Индии, сим заявляю о своем непреложном решении отречься от Престола, как за себя, так и за своих потомков, и выражаю желание, дабы сей акт отречения обрел силу немедленно. В подтверждение сего прилагаю свою руку сего десятого дня декабря года 1936-го, в присутствии свидетелей, чьи подписи прилагаются ниже».

Другой же служил черновиком его последующего заявления об отречении. Особо выделяя свое «окончательное и безотзывное решение», Эдуард заявлял: «Не стану сейчас распространяться о Моих личных чувствах, но прошу вас помнить, что бремя, непрестанно лежащее на плечах Монарха, столь тяжко, что нести его отныне можно лишь в обстоятельствах, отличных от тех, в которых Я ныне пребываю… Я осознаю, что более не способен исполнять эту тяжкую обязанность должным образом и к своему удовлетворению»[797]. Довольный черновиками, он уведомил Монктона и Пикока о своем намерении подписать их на следующий день в присутствии братьев. Не изменяя своей неотесанности, он усмехнулся: «Изможденный и порядком помятый барристер материализовался-таки из тумана где-то после полуночи, держа в руках решающие документы»[798].

В 10 утра в четверг, 10 декабря, в комнате Форта Бельведер, где двумя днями ранее состоялся его «последний ужин», Эдуард спокойно подписал семь экземпляров Акта об отречении и восемь экземпляров своего послания парламенту. Торжественность момента была несколько смазана опозданием герцога Кентского, что заставило Эдуарда рассмеяться: «Джорджу нужно опоздать». Туман, который несколько дней висел над страной, рассеялся, и король увидел в этом добрый знак, «созвучный избавлению от почти невыносимого давления последних недель». По словам Эдуарда, атмосфера была «совершенно неформальной», несмотря на «величественный глухой гул» голосов, и он почувствовал облегчение от разрешения ситуации. Он признался, что был тронут моментом, сравнив свое состояние с «состоянием пловца, вынырнувшего из бездны»[799]. Но Берти видел все в ином свете, назвав это «ужасным моментом, который не изгладится из памяти присутствующих»; вдали от жены, слегшей с гриппом, он был раздавлен «нестерпимым напряжением», которое ощущалось в Форте.

Это были самые неблагоприятные условия для подготовки к королевскому сану, и последовавшее обсуждение финансовых вопросов отнюдь их не улучшило. Эдуард, как сообщается, «произнес эмоциональную речь, указывая на свое тяжелое финансовое положение» после отречения, и заявил Берти, что у него нет дохода даже в 5000 фунтов в год от поместья, стоимость которого он оценил всего в 90 000 фунтов. В итоге он намекнул, что сохранит Сандрингем и Балморал, если финансовое решение его не устроит.

Все, что Эдуард говорил о деньгах, было ложью. Возможно, им двигал не столько холодный расчет, сколько изнеможение и страх, вылившиеся в истерику, но мотив был ясен: выбить себе и Уоллис щедрое пособие после отречения. И если для этого требовалось солгать – он был готов лгать. Зиглер назвал это «величайшей ошибкой его жизни», последствия которой отзывались до самой смерти, и одно из важнейших – разрыв отношений с Берти. Новый король впоследствии напишет без всякой враждебности: «Ты находился под сильным давлением, и я не хочу упрекать ни тебя, ни кого-либо другого. Но факт остается фактом: меня ввели в полнейшее заблуждение»[800].

В тот миг сердце герцога Йоркского дрогнуло от сочувствия к брату, и решение нашлось. Он заявил, что лично гарантирует брату содержание из личных средств Короля, тем самым избавляя от публичного позора, если парламент откажет ему