Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский
Устроились все вместе в единственной горнице с перегородкой. Первые часы ушли на то, чтобы отогреться, отмыться и прийти в себя. Алёша, измученный дорогой, капризничал, и Дуняша укачивала его у печки под тихие поморские напевы. Денис же, едва смыв с себя дорожную грязь, принялся за главное – попытку выйти на связь. У него было два имени: денщик царя Орлов, которого он знавал во время обучения и капитан Артамонов. К Артамонову доступ был в Архангельске только через цепочку условных знаков, которые он должен был оставлять в определённых местах. Но капитан уже полтора месяца не выходил на связь и Денис с горечью думал, что их просто бросили на произвол судьбы. А если это было так, если его полностью списали со счетов, то и соваться напрямую к Петру Андреевичу Толстому в Тайную канцелярию – чревато непредсказуемыми последствиями.
Город, строящийся на болотах, вызывал смешанные чувства. Семён Трофимыч поведал им при встрече байку: как-то Петр Алексеевич спросил у шута Балакирева о народной молве насчет новой столицы. «Царь-государь! – отвечал тот. – Народ говорит: с одной стороны море, с другой – горе, с третьей – мох, а с четвертой – ох!»
С утра на следующий день, переодевшись в свою лучшую, но всё равно купеческую одежду, Денис отправился в город. Он прошёл по набережной Васильевского острова мимо недостроенного здания Кунсткамеры – того самого, где вскоре должна была состояться какая-то, возможно, роковая для царя церемония. Дом стоял в лесах, но уже обрёл свои знаменитые очертания с башней. Рабочие на лесах, как муравьи, облепили стены. У входа, охраняемого двумя гренадерами в высоких медвежьих шапках, висело объявление о предстоящем «Торжественном собрании по случаю открытия новых кабинетов. Прогресс – это дитя, вскормленное не только молоком наук, но и кровью сомнений…» Дата была назначена через шесть дней.
Сердце Дениса сжалось. Времени почти не оставалось. Он пошёл дальше, на левый берег, к Летнему саду. Там, у третьей от входа каменной вазы, согласно прежних инструкций Толстова, нужно было в углублении нарисовать мелом условный знак – перевёрнутую якорную скобу. Если агенты Тайной канцелярии увидят знак, то через два дня в условленном заранее месте – в лавке у Мытного двора на Троицкой площади появиться человек для связи. Это был один из важных моментов, который Калмыков хорошо усвоил ещё во время обучения в канцелярии.
Денис, озираясь, быстро нарисовал знак и растворился в толпе гуляющих. Сад, даже зимой, был местом светских променадов. Дамы в кринолинах, опушённых мехом, щеголи в париках, офицеры в мундирах – всё это мелькало перед глазами, создавая ощущение призрачного, ненастоящего мира. Денис чувствовал себя волком, забредшим в курятник, – чужим и опасным.
Два дня прошли в мучительном ожидании. Денис, чтобы не вызывать подозрений, выходил с Пашкой «на поиск работы» – они осматривали верфи у Адмиралтейства, толкались среди грузчиков и мастеровых. Городской быт поражал своей жестокой деловитостью. На каждом углу висели указы, напечатанные в гражданской типографии: о ношении немецкого платья, о бородо-пошлинных знаках, о сдаче горожанами крыс и мышей для анатомического театра (за каждые десять тушек – полкопейки). Повсюду сновали фискалы в чёрных кафтанах, высматривая нарушения. Однажды они стали свидетелями, как такого фискала избили палками прямо на улице возмущённые купцы – доносчика вычислили. Это была своя, дикая, первобытная правда улицы, существовавшая параллельно с парадными ассамблеями.
В расчетный час Денис пришёл к Мытному двору. Узкое, тёмное здание, где собирались торговые пошлины, кишело народом. Приказчики, крестьяне с возами замороженной птицы, солдаты, покупающие провиант для полка. Денис трижды прошёлся мимо условленного столба, но никто к нему не подошёл. Через час, когда он уже начал терять надежду, к столбу прислонился тощий мальчишка-разносчик с лотком саек и пряников. Он зычно кричал: «Прянички сладкие! С мёдом, с перцем!» Поймав взгляд Дениса, он вдруг сменил прибаутку: «А сайки горячие – кому со знаком, кому без знака!»
Это был пароль. Денис подошёл, купил сайку. Мальчишка, не глядя на него, пробормотал скороговоркой, будто отсчитывая сдачу:
– Знак видели. Дела нет. Не сметь больше пачкать камни. Убирайся, покуда жив.
И, не дожидаясь ответа, юркнул в толпу. Денис застыл, сжимая в руке тёплую, липкую сайку. Его бросили. Артамонов, получив его донесения в Архангельске, решил больше с ним не связываться. Или, что было вероятнее, он уже всё сам знал о деталях и масштабе заговора. И предпочёл отстраниться, бросив Дениса как разменную монету. Или, может быть, капитан был вызван высочайшим приказом в столицу. Можно было долго гадать-рядить…
Отчаяние, холодное и липкое, подкатило к горлу. Они привезли улики в самое логово врага, потратили последние силы и деньги, а теперь оказались в ловушке: ни защиты, ни связи, ни плана. Вернувшись на Васильевский, Денис молча сообщил плохие вести. Пашка выругался матом. Дуняша, кормившая Алёшу, лишь глубже укутала ребёнка, словно пытаясь спрятать его от всего мира.
– Значит, мы одни, – тихо сказала она. – И у нас есть то, чего нет у них: мы знаем правду. И у нас нет выбора. Они могут отступить, а мы – нет.
Но даже её стойкость не могла побороть голую реальность. Денег, привезённых из Архангельска, оставалось на считанные дни. Платить надо было и Семёну Трофимычу за кров, и за еду. Пашка попытался наняться грузчиком на соседнюю верфь, но там требовали поручительство от цеха или от офицера. Денис, под страхом разоблачения, не мог искать службу по своей настоящей специальности. Они оказались в капкане бедности и будущего голода.
На третий день вечером к ним в избу заглянул сын боцмана, Аникей, тоже отставной матрос, служивший теперь сторожем на складах Адмиралтейства. Мужик был пьян и разговорчив.
– А у нас, братцы, страсти какие! – бубнил он, принимая от Пашки чарку дешёвой перцовки. – На ту пору, как вы приехали, в городе, слышно, высокий гость из Москвы. Князь Голицын, Алексей Дмитриевич. Въехал, понимаешь, не в свой дворец на Английской набережной, а прямо в дом к генерал-полицмейстеру Девиеру. Совещания у них там идут, днём и ночью. И слышно грузы какие-то особые с охранной грамотой доставили из Архангельска, прямо в покои князя. Для подарка государю, мол. На открытие Кунсткамеры, что-ль.
Денис перехватил встревоженный взгляд Дуняши. Груз был уже здесь. И Голицын – тоже. Всё сходилось.
– И много, слышно, народа у князя? – как бы невзначай спросил Денис.
– О-о! Свита – человек сорок. Да свои слуги. Да гости к нему ездят
