Прусская нить - Денис Нивакшонов
Гептинг стоял, оценивая ситуацию. Протянутая рука капитана висела в воздухе. Взгляд скользнул по крепкой кисти с коротко подстриженными ногтями. Действовать нужно было правильно — не только для себя, но и для своих людей.
Он поднял руку и взял руку капитана. Рукопожатие было крепким, сухим.
— Честь имею, господин капитан, — сказал он чётко.
— Честь — это вы сегодня имели, фейерверкер, — поправил его Штайнер, и в уголках его глаз на миг мелькнуло что-то вроде усмешки. — Ваши люди спасли не только честь роты. Это запомнят. — Отпустив руку, капитан обратился ко всем: — На этом — всё. Обер-фейерверкер Краузе, распределите пайки и шнапс. Завтра в пять — построение. Отбой через час.
Развернувшись и не оглядываясь, Штайнер уехал. Ритуал был завершён.
Едва капитан скрылся, началась обычная послебоевая суета. Краузе раздавал шнапс — гранёные стопки мутной жидкости. Николаусу вручили две.
— Ну, профессор, чего ждёшь? За победу! — толкнул его Фриц.
Вокруг подняли стопки. Кто-то крикнул: «За фейерверкера!»
Николаус поднял свою, окинул взглядом лица товарищей — уставшие, но оживлённые этой маленькой победой и порцией алкоголя. Они нуждались в этом. Значит, и ему нужно было соответствовать.
— За выживших, — сказал он громко. — И за память о невернувшихся.
Он выпил. Крепкий шнапс обжёг горло, прогнав на миг остатки оцепенения. Вокруг началось солдатское веселье — разговоры, шутки, споры.
Гептинг отошёл к «Валькирии», взял ветошь и привычным движением начал протирать ствол. Работа успокаивала и возвращала к реальности. Металл был уже холодным. Теперь он был фейерверкером. Это значило больше забот и ответственности. Завтра с утра нужно будет проверить амуницию, убедиться, что все поели. Вести расчёт дальше — к следующим задачам.
Ствол заблестел под тряпкой. Николаус бросил ветошь в ящик, оглядел своих. Йохан спокойно чистил банник, Фриц о чём-то спорил с другими. Всё было в порядке. Можно было идти и проверить остальное — подготовиться к завтрашнему дню. Было дело, которое нужно было делать хорошо. Всё остальное отходило на второй план.
Глава 33. Письмо, которое не напишешь
После шнапса, грубых песен и наигранного веселья, наступила ночь. Той лихорадочной энергии, что ненадолго вспыхнула от алкоголя и признания, хватило лишь на то, чтобы дотянуть до отбоя. Когда последние хриплые звуки смолкли и солдаты разбрелись к своим плащ-палаткам и кострам, над лагерем воцарилась тишина. Тихая, но неспокойная, прерываемая бормотанием спящих и скрипом колёс повозок где-то вдалеке.
Николаус сидел у небольшого, чахлого костра, который поддерживал Йохан, методично подкладывая в огонь сухие ветки орешника. Пламя было слабым, красноватым, и отбрасывало на лица прыгающие тени. Фриц свернулся калачиком неподалёку, укрывшись плащом, но по его напряжённой спине было видно — он бодрствует.
Их участок поля, отведённый для бивака, располагался чуть в стороне от основного лагеря, под прикрытием невысокого холма. Отсюда не было видно самого поля боя, но ветер, дувший с равнины, нёс с собой лёгкий, но упрямый шлейф — смесь гари, пыли и чего-то ещё, менее определимого. Запах, который теперь просто был частью этого места.
Вокруг других костров постепенно начало происходить обычное вечернее дело. Солдаты, усталые и сосредоточенные, доставали из вещмешков и походных сумок небольшие, затёртые до дыр предметы: обрывки бумаги, заточенные гусиные перья, маленькие пузырьки с чернилами. Некоторые просто копались в своих пожитках, вынимая потёртые листки, уже исписанные с одной стороны. Это была вечерняя почта. Письма домой.
Николаус наблюдал за этим, не вмешиваясь. Он видел, как грубые, заскорузлые пальцы, только что державшие банник или картечь, с явной неловкостью сжимали тонкие перья. Лица, ещё не смывшие походную грязь, склонялись над листками, освещёнными колеблющимся пламенем. Губы шептали слова, которые потом лягут на бумагу.
Один молодой пехотинец, сидевший у соседнего костра, писал, и время от времени проводил рукавом по лицу. Он снова склонялся, и перо скрипело по бумаге. Другой, постарше, диктовал что-то товарищу, который грамотнее: «…и скажи Катрин, чтобы не тужила, корову доить вовремя, я скоро…» — и голос его звучал ровно, без дрожи.
Это был мост. Простой и понятный. Хрупкий, бумажный мост через всё, что происходило здесь, соединявший этот лагерь с миром, где жизнь текла по другим, мирным законам. Где были дома, печки, запах хлеба, повседневные заботы. Каждое слово, выведенное корявым почерком, было напоминанием о том, что тот мир ещё существует. Что за этой службой, тяготами и опасностью остаётся нечто постоянное, ради чего стоит терпеть, стоит выполнять свою работу.
У Йохана тоже нашёлся обрывок бумаги, гусиное перо и маленькая походная чернильница. Великан сидел, поджав ноги, и, нахмурившись от сосредоточенности, медленно, с видимым усилием выводил крупные, угловатые буквы. Он писал родителям в Померанию. Николаус знал это, потому что Йохан иногда отрывисто комментировал: «…здоров, не ранен… королевская благодарность… скоро, может, отпуск…» Это была не исповедь, а отчёт. Краткий и деловой.
Фриц, к удивлению Николауса, тоже что-то царапал на клочке пергамента. Его обычно болтливое лицо было серьёзно, лишено обычной кривляющейся живости. Он писал невесте? Матери? Самому себе? Николаус не стал гадать.
А у него… у него не было ничего. Вернее, было. Физически в его вещмешке лежали и бумага, и перо, и чернильница — стандартная солдатская экипировка, выданная вместе с прочим скарбом. Он вынул их, следуя общему движению, глядя на других. Чистый, слегка пожелтевший лист лежал на колене. Перо было заострено. Чернила — в маленькой роговой пузырчатой чернильнице.
Он взял перо. Вспомнив далёкое советское детство и начальные классы школы. Ощутил знакомую, давно забытую лёгкость в пальцах. Окунул перо в чернила. Капля, чёрная и блестящая, повисла на кончике. Поднёс перо к бумаге. И замер.
Кому?
Вопрос возник как простой и неустранимый факт. Рука дрогнула, и первая, нечаянная клякса упала на чистый лист, расплываясь безобразным тёмным пятном.
Кому писать?
В Розовку? В 2003 год? Это было нелепо. Бессмысленно. «Дорогие потомки, здравствуйте. Я, ваш предок, сейчас нахожусь в Пруссии, 1741 года, только что пережил бой под Мольвицем. У меня всё в порядке». Такого письма не существовало. Его нельзя было адресовать, отправить, его некому было прочитать.
Родителям? Их уже давно не было. Друзьям? Он и в той жизни был одиноким человеком. Соседям? Сотруднице музея? Это были контакты
