Прусская нить - Денис Нивакшонов
Когда наконец, уже во второй половине дня, послышались отдалённые звуки горнов, означавшие отход австрийцев, и их орудия получили приказ прекратить огонь, они просто замерли. Не было облегчения. Не было радости. Была лишь пустота. Оглушительная, звенящая тишина, наступившая после непрерывного грома.
Николаус медленно оторвался от прицела. Спина болела, руки тряслись от перенапряжения, в ушах стоял пронзительный звон. Он обернулся, окидывая взглядом свой расчёт. Все были целы. Закопчённые, с выжженными, пустыми глазами, но целы. Йохан сидел на земле, прислонившись к колесу, и просто дышал, широко раскрыв рот. Фриц дрожал мелкой дрожью, как в лихорадке. Курт, Петер, Ганс стояли, тупо уставившись в пространство.
Николаус посмотрел на свою «Валькирию». Бронза была покрыта слоем сажи, запальное отверстие обуглено. Но ствол был цел. Лафет — цел. Она не подвела.
Он опустился на корточки, упёршись локтями в колени, и закрыл лицо руками. И только теперь, когда действие кончилось, до него стало доходить. Он убивал. Не абстрактно. Не на учениях. Он направлял ядра и картечь в живых людей. И он видел результат. Ту брешь в строю. Упавшее знамя. Он был профессионалом. И в этом профессионализме заключалась самая чудовищная правда этого дня.
С поля боя потянуло новым запахом. Не пороха. Не гари. Сладковатым, тяжёлым, тошнотворным. Запахом смерти. Настоящей, человеческой смерти. Она витала в воздухе, пропитала землю, впитывалась в кожу.
Молодой солдат поднял голову и посмотрел в сторону той воронки, где ещё недавно было соседнее орудие. Теперь туда уже сновали санитары с носилками. Они что-то подбирали с земли. Что-то тёмное, бесформенное.
Николаус встал. Ноги подкосились, но он удержался. Подошёл к своей пушке и положил ладонь на тёплый, почти горячий ствол.
— Всё, — прошептал он. — Первый раз. Кончилось.
Но он знал, что это неправда. Это только началось. Начался отсчёт. Отсчёт тех, кто будет убит по его воле, по его расчёту. Он переступил порог. Из человека, боявшегося и выживавшего, он превратился в солдата. В винтик машины, который не просто крутится, а выполняет свою смертоносную функцию безупречно.
Глава 31. Битва при Мольвице — Кровь
Тишина, наступившая после боя, была хуже любого грома. Не потому что её нечем было заполнить — напротив, её заполняло всё. Глухой, высокий звон в ушах, забивавший слух. Вязкий, сладковатый запах крови, смешанный с вонью пороха и развороченных кишок. И главное — звуки, которые эта псевдотишина не могла заглушить. Приглушённые стоны. Хлюпающее, прерывистое дыхание. Чьё-то бессвязное бормотание.
Николаус стоял, прислонившись к колесу «Валькирии». Его ноги — молодые, сильные, предательские ноги — дрожали мелкой, постыдной дрожью. Он смотрел на поле, и его сознание, старый, опытный механизм, работал на два фронта. Одна часть, молодая и животная, кричала от ужаса, требовала закрыть глаза, отвернуться. Другая — та, что помнила семьдесят лет жизни, болезней, потерь и советской послевоенной бедности — холодно констатировала: «Ну вот. Настоящее. Как и ожидалось».
Поле было испещрено чёрными, дымящимися воронками. По нему были рассыпаны тёмные комья. Одни неподвижные. Другие — ещё шевелящиеся. Синие и белые мундиры стали грязно-бурыми. Это не была картина. Это была констатация. Гигантская, наглядная смета урона. Не «бойня» в поэтическом смысле, а промышленная утилизация человеческого материала с крайне низким КПД. Его внутренний старик мысленно хмыкнул: «Так и знал. Ничего с тех пор не изменилось. Только инструменты».
— Гептинг.
Голос Йохана вырвал из этого циничного ступора. Великан стоял рядом, его лицо под слоем сажи было серым, как пепел. В руке он сжимал пустой ящик из-под картечи.
— Приказали помогать. Раненых собирать. Наших. И… их. Кто ещё жив.
Николаус кивнул. Движение было механическим. Он сделал шаг. Земля под ногой хлюпнула, поддавшись. Он посмотрел вниз. Трава была не просто примята. Она была пропитана. Тёмной, почти чёрной жижей, местами собиравшейся в липкие лужи. Кровь. Её было много. Очень много. Его молодое тело отозвалось спазмом в горле. Старый ум сухо отметил: «Ну конечно. Гектары. Что ты хотел?»
Они пошли — он, Йохан и остальные. Молча. Первым нашли прусского пехотинца. Парнишку лет восемнадцати. Он сидел, прислонившись к мёртвой лошади, и смотрел на свою ногу. Вернее, на то, что ниже колена — кровавую мочалку с торчащими белыми щепками кости. Он не стонал. Смотрел с пустым, детским любопытством. Когда Йохан наклонился, парень спросил тонким голоском: «А обед скоро?»
И вот тут старая и новая части Николауса столкнулись впервые. Молодая — сжалась в комок от ужаса, животного отвращения. Вывернула пустой желудок жёлтой желчью. Старая — с горечью подумала: «Шок. Контузия мозга. Не понимает, что с ним. Не будет понимать, если выживет. Инвалид. Обуза для семьи. Лучше бы сразу…» И этот последняя, чудовищная мысль заставила его самого вздрогнуть. Он выпрямился, стиснув зубы. Такие мысли были уже не от молодого ужаса, а от старой, усталой жестокости мира, которую он знал слишком хорошо.
Дорога у края поля была адом. Хаос повозок, носилок, криков. Санитары с апатичными лицами, как рабочие на конвейере, сортировали человеческое сырьё. «Легкораненые — туда! Тяжёлые — к чёрному фургону! Безнадёжных — в сторону!»
Их подопечного сбросили на телегу. Николаус отвёл взгляд — и увидел «чёрный фургон». Простую повозку, куда складывали тех, на кого не было времени. И там — знакомый рыжий вихор. Парень из соседнего расчёта. Пол-лица снесено. Он дышал, булькая. Его не сочли безнадёжным. Его сочли нецелесообразным.
— Пойдём, — сказал Йохан с ледяной твёрдостью, которая, как понял Николаус, была такой же защитой, как и его собственный цинизм. — Ещё много.
Они снова вышли в поле. Теперь Николаус не просто видел хаос. Его взгляд, натренированный артиллерийской логикой и жизненным опытом, начал анализировать. Вот воронка от тяжёлого ядра. Рядом — три тела. Одно целое, с вдавленной грудью. Два других разорваны. «Кинетика. Энергия удара. Осколки грунта как вторичные поражающие элементы», — бесстрастно отмечал внутренний техник. А вот длинная полоса, словно плугом прошли. Картечь. Возможно, их картечь. Он вспомнил тот выстрел по знамени. Тогда он видел цель. Теперь видел результат: обрывки ткани, клочья кожи. И кирасу кирасира с дырой, из которой наружу вывернулись стальные «лепестки».
Он подошёл. Лицо кирасира было спокойным, красивым, почти не тронутым. Юным. Мозг тут же услужливо подсказал: «Контузия. Смерть от гидродинамического удара. Внутренности в кашу, а лицо цело. Ирония». Это был отчёт свидетеля-эксперта, написанный ледяными чернилами на стене души.
— Жив! Здесь один жив! Австриец! — крикнул
