Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

Посол воздал должное Эдуарду в своей оценке: «В нем, несомненно, есть нечто притягательное – подлинное обаяние и доброта, благие намерения», – но в отношении его избранницы он не питал иллюзий. «Достаточно увидеть их вместе, чтобы все понять – миссис С., по сути, и есть ответ на его неутолимую жажду [семейного очага], и, смею заверить, ответ вполне серьезный. Именно это, а также поразительное сходство их темпераментов убедило меня окончательно: она – всерьез и надолго». Впрочем, Уоллис не произвела на Уотерлоу благоприятного впечатления: «Проблема, как мне видится, неразрешима; ибо характерные черты этого типа американок как раз в том, что они способны… лишь усугубить положение – вечное беспокойство и душевная пустота, столь же бескрайняя, как степи или провинциальный городок, откуда она родом. Чего ждать от союза двух душ, ищущих покоя в вечной тревоге, стремящихся наполнить зияющую пустоту внутри?»

Уотерлоу завершил свои «неосторожные замечания», преисполненный, однако, несгибаемого оптимизма: «Не могу сказать наверняка, по первому впечатлению, осталось ли в этой маленькой женщине та простая, грубая американская мораль, столь чуждая нашим устоям и столь непостижимая; но меня, признаться, она “зацепила”, и я вполне понимаю, почему король так ею увлечен. В итоге я подумал, что этот союз, каким бы странным, неподходящим и неудобным он ни казался для страны, может оказаться ближе к духу нового времени, чем все попытки Британии ему противостоять»[319]. За несколько месяцев до того, как кризис отречения расколол монархию, это мнение звучало очень проницательно, точно и пророчески. Сумей заинтересованные стороны вовремя внять этим словам – и развязка могла бы быть совсем иной.

Во время круиза Эдуард и Уоллис мало заботились о соблюдении приличий, не избегая объективов фотокамер. Еще до отплытия они прогуливались по Страсбургу, словно обычные туристы, – легкая добыча для любого папарацци, почуявшего запах сенсации и мечтавшего заработать пару фунтов на газетной шумихе. Уоллис тяготило подобное внимание, и она жаловалась тетушке Бесси: «Это лишает всякой радости от осмотра достопримечательностей и напоминает шествие Крысолова»[320]. И все же английская пресса по-прежнему хранила благоразумное молчание. Первый снимок Эдуарда был напечатан газетой Daily Sketch, принадлежавшей лорду Камроузу, прежде чем владелец газеты наложил запрет на дальнейшие публикации. Бивербрук, осознавая острый интерес публики к путешествию короля, пошел на компромисс. Его издания, Evening Standard и Daily Express, продолжали печатать снимки короля, но миссис Симпсон предусмотрительно исчезла с их страниц. Что же касается газеты Sunday Dispatch лорда Ротермира, там был издан прямой запрет на публикацию любых снимков или материалов о круизе «Налин», «за исключением случаев, когда они содержат сведения, представляющие подлинный национальный интерес».

Совершенно иную позицию заняла американская пресса тех лет, с восторгом подхватившая сенсацию и пестревшая заголовками вроде «Подружка Короля – Головная Боль для Британии» и «Вся Европа Гудит о Миссис Симпсон». Вопреки собственному желанию, Уоллис в одночасье стала знаменитостью в Америке, пусть и в самом скандальном смысле этого слова. Ее дорогие наряды и украшения, ее «дружба» с Эдуардом и, разумеется, двое здравствующих мужей – все это смаковалось на страницах глянцевых журналов и бульварных изданий, вызывая жадное любопытство публики, подогреваемое непрерывным потоком свежих снимков из круиза. Неважно, фото ли это Уоллис и Эдуарда в лодке, где она держит его за руку, а он смотрит на нее влюбленными глазами, или их поездка по Афинам в открытой машине – прятаться от публики уже не было смысла, потому что Америка, помешанная на сенсациях, раскупала новости об их романе просто как горячие пирожки, прямо-таки вагонами. Sunday News, в частности, иронично подметила в своем вводном комментарии по поводу информационного вакуума в британских газетах: «Лишь пресса упорно не замечает миссис Симпсон, неизменно пребывающую подле правителя»[321].

Трудно сказать, осознавали ли влюбленные в своем упоении, сколь пристальное внимание приковано к каждому их шагу, или же Эдуард, по крайней мере, устав от месяцев укрывательства и вынужденной игры на публику, просто устал от лицемерия и захотел открытости. И все же он оставался королем, тогда как Уоллис, какой бы благосклонностью она ни пользовалась, по-прежнему была простолюдинкой, игрушкой в руках общественного мнения. И потому, когда круиз подошел к концу 14 сентября и Эдуард вернулся в Англию из Цюриха, Уоллис прибыла в парижский отель Le Meurice, дабы в полной мере ощутить на себе всю тяжесть обрушившейся на нее газетной шумихи. Позднее она признавалась, что была «потрясена и шокирована» тем, что ее поступки стали «темой для застольных бесед для каждого читателя газет в Соединенных Штатах, Европе и даже в колониях»[322].

Невозможно не проникнуться к ней некоторым сочувствием. Она не отвечала на пылкую страсть Эдуарда, и все сильнее в ней крепло ощущение, что она попала в самую роскошную из клеток. И потому в ночь на 16 сентября из парижского номера она отправила королю «тяжелое письмо». Признавая, что «между нами существует удивительное взаимопонимание и полное согласие», она тем не менее заявляла: «Обладание прекрасными вещами, безусловно, волнует меня и доставляет немалое удовольствие, но, сравнивая их со спокойной и размеренной жизнью, я выбираю последнее». Она недвусмысленно выразила желание вернуться к Эрнесту, добавив: «Я питаю к нему глубочайшую привязанность и уважение. Мне кажется, с ним мне будет лучше, чем с тобой – надеюсь, ты меня поймешь». В ее словах сквозило молчаливое признание собственной вины – «Спустя несколько месяцев твоя жизнь вновь войдет в прежнее русло, и я не буду тебе докучать», – но также и трезвое осознание того, что их совместное счастье – недостижимая утопия: «Я уверена, что союз между нами неминуемо обернется катастрофой». В заключение она писала: «Я уверена, что после этого письма ты осознаешь: ни один смертный не в силах взвалить на себя такую ношу, и будет крайне несправедливо с твоей стороны усугублять мои страдания, добиваясь новой встречи. Прощайте, WE»[323].

Человек, более преданный своему долгу монарха, возможно, смирился бы с неизбежностью расставания и даже с облегчением воспринял бы возможность избежать дальнейшего скандала. Но Эдуард, которому уже довелось пережить подобный телефонный разговор, просто отказался принимать доводы Уоллис всерьез. Он писал ей в ответ, словно капризный ребенок: «Зачем ты порой говоришь такие жестокие слова Дэвиду по телефону?», и, казалось, винил в ее трезвом желании разорвать отношения некое недомогание, одолевшее ее. Изливая потоки нежных чувств – «Я так люблю тебя, Уоллис, всем сердцем и душой, безумно, нежно, с восхищением и полной уверенностью»[324], и осыпая ее