Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
В Турции Эдуард удостоился встречи с самим Кемалем Ататюрком, единоличным правителем страны, который лично отвез его в британское посольство в открытом кабриолете и не обделил вниманием Уоллис. Их встреча, по словам биографа Ататюрка лорда Кинросса, «стала образцом сердечной дипломатии, достойным лучших зарубежных поездок деда короля, Эдуарда VII»[292]. Впрочем, Министерство иностранных дел немало удивил тот факт, что Эдуард непринужденно предложил турецкому лидеру нанести ответный визит в Лондон, словно приглашал на дружескую беседу в джентльменский клуб. Короля столь же радушно принимали в Афинах и Белграде, где американский посланник высоко оценил влияние визита на национальный дух, хотя и отметил, что личное удовольствие оставалось для короля главным приоритетом, а «политические соображения, хоть и важные, отодвигались на второй план»[293].
Ататюрк, чья личная жизнь была полна бурных романов и страстей, был поражен тем, насколько всецело король был очарован своей американской спутницей. Он не скрывал восхищения «необычайным обаянием» гостя, а также его «простотой и прямотой»[294], но при этом опасался, что роль правителя плохо сочетается с ролью пылкого влюбленного. Он доверительно сообщил Перси Лорейну, британскому послу, что рад возможности увидеть Эдуарда в неформальной обстановке, а не в стесняющих рамках официального визита, но не ожидает новых встреч, поскольку, по его мнению, отречение короля от престола, если тот будет упорствовать в своем романе с Уоллис, кажется практически неизбежным.
Турне продолжалось, и ощущение нереальности лишь крепло, словно весь отпуск превратился в пышную театральную феерию. Интимный побег влюбленных был обставлен целой труппой – друзьями, слугами, нахлебниками, не говоря уже об эскорте из двух эсминцев и многотысячных толпах народа в каждом порту. Королевский шарм и обаяние обеспечили безоговорочный дипломатический успех поездки, и даже скептик Хардинг вынужден был признать: «Влияние этих визитов на Балканские страны было, вне всяких сомнений, – пусть и недолговечным – весьма позитивным»[295]. Британский посланник в Вене сэр Уолфорд Селби подытожил общее мнение в своем донесении: «Впечатление, произведенное Его Величеством, нашло отражение в проводах, устроенных ему вчера вечером. Рингштрассе была запружена ликующей толпой, приветствовавшей его вновь и вновь… Его Величество в полной мере удовлетворил все запросы официального протокола, превзойдя ожидания даже самых придирчивых блюстителей церемоний»[296].
Несомненно, возможность увидеть нового короля вызывала живой отклик у всех, кто встречал его на пути. После того как министр иностранных дел Энтони Иден, вероятно, памятуя о предостережениях Макмагона относительно враждебности итальянцев, отклонил запрос яхты на заход в Венецию, судно покинуло Шибеник в Хорватии 10 августа в сопровождении эсминцев «Графтон» (Grafton) и «Глоу-ворм» (Glow-worm). По приблизительным оценкам, прибытие королевской четы в Дубровник приветствовало не менее 20 000 хорватских жителей, оглашая побережье радостными криками «Zivela ljubav!», что в вольном переводе означало «Да здравствуют влюбленные!». Уоллис, в свою очередь, не скрывала удовлетворения столь теплым приемом, восприняв его как первое публичное признание их союза, и с легкой снисходительностью заметила: «Нас обоих тронуло радушие этих простых людей, чьи чистые сердца желают нам добра»[297].
Когда Диана и Дафф Куперы присоединились к «Налин» в Сплите, она – отнюдь не обладательница «чистого сердца» – окинула происходящее взглядом циничным, хотя и не лишенным добродушия. В письме к своему другу Конраду Расселу она писала, что молодой король «пышет здоровьем… он [щеголяет] без шляпы… в эспадрильях, неизменных шортах и крошечной синей в белую полоску майке, купленной в одной из [хорватских] деревушек»[298][299]. Диана почти сразу слегла с ангиной, но поправилась как раз вовремя, чтобы увидеть триумфальное шествие Эдуарда по улицам Рагузы на Сицилии, где толпы ликовали, «радостно кричали во весь голос и сияли от восторга»[300].
Ему явно льстило всеобщее внимание – «Король шествует чуть впереди, оглушительно беседуя с консулом или мэром, по возможности на немецком, а мы плетемся следом, полные восторга»[301], – отмечала Диана, подмечая при этом его «полнейшую непринужденность…»: «В этом, полагаю, и кроется причина того, что некоторые вещи, которые ему по душе, он делает превосходно, но в то же время он совершенно не умеет притворяться и потому даже не пытается делать хорошо то, что ему неинтересно»[302]. Эдуард, казалось, искренне верил, что мир, где бы он ни находился, вращается исключительно вокруг него. Диана рассказывала о посещении Рагузы: «Посреди процессии он вдруг остановился, минут на пять, чтобы завязать шнурок на ботинке. Шнурок оказался тугим, и дело затянулось – мы все замерли, созерцая его спину. Мы с вами, конечно, постарались бы превозмочь неудобство, пока процессия не закончится, не так ли, но ему и в голову такое не пришло, а люди вокруг лишь ахали: “Вот он какой! Разве не обычный человек? Разве не такой же, как мы? Остановился шнурок завязать, как любой из нас!”»[303].
Вскоре стали проявляться и различия в характерах. Диана, возможно, несколько преувеличивая, сообщала: «Король меня терпеть не может – но Хелен [Фицджеральд][304], к которой он, насколько мне известно, расположен, считает так же и на свой счет», и спокойно пожимала плечами: «Впрочем, меня это ничуть не задевает»[305]. Отмечая его мелочность даже в бытовых мелочах – «В отличие от нас… он заказал, на немецком и английском, виски, воду, кордиал – обязательно негазированный, – лимонную цедру, джин, вермут, лед и шейкер, и непременно сам взялся готовить коктейли», – она же подмечала и его полное отсутствие самокритики: «Как он умудряется портить удовольствие всем вокруг!» В какой-то момент он, словно одолжение, обронил: «Думаю, задержимся тут на пару дней, отдохнем», на что Диана не преминула саркастически заметить: «Хотелось бы знать, а чем же, по-твоему, мы занимались все последние дни?»[306].
Главным занятием Эдуарда стало угождение Уоллис, которая, в свою очередь, прекрасно осознавала свою власть над ним. Они составляли причудливую пару: он – неизменно готовый исполнить любой ее каприз, она – одаривающая его благосклонностью с оттенком снисходительности и поразительным самомнением. Диана писала Расселу: «Мы отправились [на берег] на поиски песчаного пляжа для Уоллис; [Эдуард] предложил ей составить компанию, но она, сославшись на жару, отказалась. Весь день она являла собой комичное зрелище: в нелепом детском платьице пике и дурацком чепчике… На контрасте с ее зрелым, выразительным лицом, этот нелепый чепчик смотрелся просто гротескно»[307]. Диана даже приложила к письму
