Прусская нить - Денис Нивакшонов
К полудню Фогель наконец скомандовал привал. Колонна рухнула на обочину, как подкошенная. Люди жадно припадали к лужам, чтобы напиться, или, как Николаус, доставали свои скудные припасы. Он разломил хлеб, поделился с Йоханом и Фрицем луком. Молча. Жест был понятен без слов. Они ели, сидя в грязи, и в этом простом акте рождалось нечто большее, чем просто сытость. Рождалось братство. Хрупкое, вынужденное, но братство.
Фогель, тем временем, стоял поодаль, доедая свою порцию — чего-то завёрнутого в ткань. Он наблюдал за ними, и на его лице снова появилось то самое выражение бухгалтера, ведущего учёт.
— Смотри-ка, смотри-ка, — проворчал он себе под нос. — Собаки уже сбиваются в стаю.
После короткого отдыха снова раздалась команда: «Марш!» И они снова поплелись, уже не такой разрозненной толпой, а неким подобием коллектива, связанным общей усталостью и зарождающимся знакомством.
Николаус шёл теперь между Фрицем и Йоханом. Он слушал бесконечные байки Фрица о жизни в Берлине, о трактирных драках и смышлёных девках. Чувствовал молчаливую, спокойную силу Йохана, идущего рядом, как скалу, о которую можно опереться. Его собственный страх никуда не делся. Он был тут, холодным комком в желудке. Но теперь Николаус был не один. Рядом были такие же, как он. Потерянные, напуганные, но живые.
Они шли весь день. Дорога казалась бесконечной. Но теперь, глядя на спину Фогеля, на своих новых товарищей, на грязные, усталые лица вокруг, Николаус понимал: это было только начало. Долгий, долгий путь к месту, которое станет его новым домом. А может быть — и могилой. Но сейчас, в этот момент, он был просто частью колонны. Частью чего-то большего, чем он сам. И в этом была своя, горькая и странная, правда.
Глава 23. Первый взгляд на казарму
Они шли ещё два дня. Два дня, слившиеся в одно сплошное, мучительное полотно усталости, грязи и скудной похлёбки, которую им варили на привалах в огромном армейском котле. Ноги Николауса превратились в два деревянных обрубка, которые механически, помимо его воли, переставлялись друг за другом. Спина горела огнём, а в ушах стоял непрерывный звон — эхо бесконечной дороги. Но теперь они шли уже не разрозненной толпой, а подобием строя. Нестройным, ковыляющим, но строем. Их шаги, вначале шлёпающие беспорядочно, теперь отбивали хоть и усталый, но единый ритм. Даже Фриц приумолк, сохраняя дыхание для бесконечного пути.
На исходе третьего дня дорога пошла в гору, и из-за поворота на них обрушилось зрелище, от которого перехватило дыхание даже у молчаливого Йохана. Впереди, в долине, раскинулся город. Но не город мирных жителей с покатыми черепичными крышами и кривыми улочками, а город-крепость, город-казарма.
Доминировал над всем форт — массивное, мрачное сооружение из серого камня с зияющими амбразурами и низкими, словно присевшими на корточки, бастионами. От него, как щупальца, тянулись длинные, низкие здания казарм, похожие на каменные саркофаги, выстроенные в безупречно прямые линии. Крыши их были плоскими, функциональными, лишёнными каких-либо излишеств. Между ними зияли огромные, утоптанные до глиняного блеска плацы, размером с целое поле. Воздух над этим местом был — густым, тяжёлым, пропахшим не дымом домашних очагов, а едкой смесью лошадиного пота, дёгтя, кожи и чего-то острого, металлического, что щекотало ноздри и сжимало горло. Порох.
— Чёрт возьми! — выдохнул Фриц, и в его голосе прозвучало неподдельное почтение, смешанное со страхом.
Николаус молча смотрел на эту каменную паутину, на этот гигантский муравейник, предназначенный для перемалывания человеческих судеб. Это была не просто крепость. Это был механизм. Огромный, бездушный, отлаженный механизм, и сейчас он, со своим талером в кармане и узелком в руке, становился одной из его крошечных, легко заменимых шестерёнок. Раньше «армия» была для Николауса идеей, пусть и жестокой. Теперь — стала пейзажем, запахом, физическим давлением камня и чужих взглядов, пригибавшим плечи.
Фогель, ни на секунду не сбавляя шага, повел новобранцев вниз, к воротам. Часовые у массивных дубовых створов, увенчанных железными шипами, стояли недвижимо, как каменные изваяния. Их мундиры сияли неестественной чистотой, а лица под высокими касками были непроницаемы. Они пропустили колонну, не шелохнувшись, лишь их глаза, холодные и оценивающие, скользнули по новобранцам, словно фиксируя поступление нового сырья.
И вот они внутри. Мир изменился окончательно и бесповоротно. Глазам открылся настоящий лабиринт из камня, грязи и дисциплины. Повсюду царила неестественная, пугающая активность. Роты солдат, выстроенные в безупречные квадраты, отрабатывали строевые приемы на плацу. Команды офицеров, отрывистые и резкие, как выстрелы, резали воздух. Где-то далеко, за казармами, слышался лязг металла и глухие удары — то ли кузнецы ковали оружие, то ли артиллеристы занимались с орудиями. От конюшен тянуло стойким, терпким запахом навоза и лошадиной мочи. И над всем этим витал тот самый знакомый, щекочущий ноздри запах — сладковатый и опасный запах пороховой мякоти.
Их, грязных, обессилевших, с всклокоченными волосами, построили на одном из плацев. Новобранцы стояли, понурив головы, жалкие и ничтожные на фоне этой отлаженной гигантской машины. Мимо маршировали старослужащие, их мундиры были хоть и поношенными, но чистыми, сапоги блестели, а лица выражали привычную, почти сонную уверенность. Они бросали на прибывших короткие, насмешливые взгляды. «Свежее мясо», — читалось в их глазах.
Вскоре к ним подошёл офицер. Не капрал, как Фогель, а настоящий офицер. Молодой, с холёным, надменным лицом и тростью в руке. Его мундир сидел безупречно, а взгляд был таким же острым и безразличным, как у Фогеля, но облагороженным образованием и происхождением. Это был дежурный по гарнизону.
Он медленно прошёлся перед шеренгой, не глядя в лица, а оценивая, как смотрят на скот. Его трость постукивала по голенищам начищенных до зеркального блеска сапог.
— Новый товар, — произнёс он тихо, обращаясь к сопровождавшему его фельдфебелю.
Фельдфебель, седой, с лицом, изборождённым шрамами и морщинами, как старая карта, лишь кивнул.
Офицер остановился и, наконец, поднял взгляд на новобранцев. Его голос прозвучал громко и чётко, без тени эмоций.
— Я поручик фон унд цу Биберштайн. Добро пожаловать в ад.
Он не стал тратить время на пространные речи.
