Прусская нить - Денис Нивакшонов
К вечеру того же дня пришла соседка, старая фрау Мюллер, известная своими травяными сборами. Николаус попросил у неё сушёной мать-и-мачехи, ромашки, липового цвета. Соседка принесла, покачала головой, глядя на больную, но ничего не сказала.
Николаус заварил травы, поил Анну каждые полчаса — по глотку, по два, заставлял, уговаривал, иногда вливал силой. Лена помогала, хотя руки у неё дрожали и глаза были красными от слёз.
— Папа, откуда ты это всё знал? Про обтирания, про горчицу, про кору? Ты же не лекарь.
Николаус долго молчал, потом ответил не сразу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя:
— Знаешь, Лена… я вдруг, когда мать слегла, вспомнил… будто меня самого так когда-то лечили. Давно, в детстве.
Лена удивлённо посмотрела на него:
— В детстве? Но ты же… — Она запнулась. — Ты же всегда говорил, что родителей не помнишь. Что сиротой рос.
Николаус замер. Верно. Он и сам забыл. Столько лет прошло, столько всего было, что легенда, придуманная когда-то для вербовщика, стёрлась, стала чужой. А это… это было другое. Живое.
— Не знаю, — сказал он медленно. — Может, не родители. Может, кто-то другой. Я лица не вижу, только руки. Тёплые руки. И голос. И запах какой-то… нездешний. — Он усмехнулся, но как-то растерянно. — И одета была странно. Не по-нашему. Будто из другого мира. А что делала — всё то же самое: горчичники, обтирания, питьё тёплое с содой. Я тогда выздоровел.
Лена смотрела на отца, не понимая, но и не спрашивая больше. Что-то в его голосе останавливало вопросы.
— Может, память предков, — сказал Николаус после долгой паузы. — Может, сон. А может… — Он задумался. — А может, у каждого человека есть где-то глубоко внутри знание, как жить. Как детей растить, как больных лечить. Просто не все его слышат.
Лена помолчала, потом спросила тихо:
— А ты слышишь?
Николаус посмотрел на дочь, и в глазах его было что-то тёплое и усталое одновременно.
— Когда очень сильно надо — слышу.
Третий день болезни стал решающим.
Ночью Анне стало хуже. Жар поднялся снова, дыхание сделалось таким тяжёлым, что хрипы были слышны во всём доме. Она перестала приходить в себя, только металась и стонала.
Николаус не отходил от постели. Он делал всё, что мог — обтирал, поил, ставил горчичники на грудь, заставлял дышать паром над отваром с содой. Но ничего не помогало. Анна угасала на глазах.
Под утро случилось это.
Анна вдруг перестала дышать.
Николаус сидел рядом, держал её за руку, и вдруг почувствовал — рука обмякла, грудная клетка не вздымается. Он замер на секунду, а потом схватил, приподнял, прижал к себе:
— Анна! Анна, дыши! Дыши, слышишь?!
Она не дышала.
Николаус, не помня себя, начал трясти супругу, гладить по спине, по груди, что-то кричать. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица о стекло: «Нет, нет, нет, только не это, только не она…»
И вдруг Анна вздрогнула, дёрнулась всем телом, и из груди вырвался хрип — глубокий, страшный, но живой. Она задышала. Тяжело, с трудом, но задышала.
Николаус прижал её к себе, гладил по голове, по спине, шептал что-то бессвязное, сам не понимая что. По лицу его текли слезы — он даже не замечал.
Анна открыла глаза. Мутные, ничего не понимающие, но открыла. Посмотрела на него, шевельнула губами:
— Николаус…
— Я здесь, — ответил он. — Я здесь, родная. Я никуда не уйду.
Она снова закрыла глаза и провалилась в сон. Но на этот раз — в спокойный, ровный сон без бреда и метаний.
К утру жар спал окончательно.
Анна спала — впервые за эти дни нормально, глубоко, ровно дыша. Николаус сидел рядом, держал руку супруги и смотрел на её лицо. Осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами, но живое. Живое!
Через неделю Анна уже сидела в постели, пила бульон и слабо улыбалась. Лена суетилась вокруг, поправляла подушки, приносила то одно, то другое. Иоганн заходил каждый вечер, сидел рядом, рассказывал о мастерской, о заказах, о городских новостях.
Николаус почти не отходил от жены. Спал тут же, в кресле-качалке, которое перетащил от печки. Просыпался каждый час, проверял, дышит ли, не поднялся ли жар. Анна ворчала на него:
— Да отдохни ты, старая перечница. Я уже здорова.
— Помолчи, — отвечал Николаус. — Я сам знаю, когда ты здорова.
Однажды, когда они остались одни, Анна взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала.
— Спасибо тебе, — сказала она тихо. — Я знаю, что это ты меня вытащил. Не лекарь этот, не травы. Ты.
Николаус смутился, отвел взгляд:
— Глупости. Сама выкарабкалась.
— Не глупости, — Анна сжала его пальцы. — Я помню. Помню, как ты меня звал, когда я уже уходила. Помню твой голос. Он меня вернул.
Николаус молчал. Что тут скажешь?
— Откуда ты знал? — спросила Анна. — Про обтирания эти, про травы, про то, что окна открывать надо? Лекари так не делают.
Николаус долго молчал. Потом ответил:
— Не знаю, Анна. Просто знал. Будто кто-то шепнул. Или… будто я всегда это знал, просто забыл, а тут вспомнил.
Анна смотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом кивнула:
— Ты у меня вообще особенный. Я всегда это знала.
Она улыбнулась и закрыла глаза. Засыпала.
Николаус посидел ещё немного, потом встал, вышел во двор.
День выдался морозный, но солнечный. Снег искрился, на ветках яблони сидели снегири, красногрудые, важные. Николаус достал трубку, набил, раскурил.
Руки всё ещё дрожали — отходило. Трое суток без сна, без отдыха, на одном дыхании. Он только сейчас понял, как устал. Как вымотался. Как боялся.
Сел на лавку, затянулся. Дым уходил в морозное небо, таял в солнечном свете. Трубка грела ладонь, скол под пальцами казался особенно отчётливым сегодня.
Николаус смотрел на этот скол и думал. О том, что трубка эта — странная. Купил когда-то, уронил сразу, разбил, а она всё равно его. И с каждым годом всё роднее. И в самые страшные минуты — вот как эти дни — она была с ним. Лежала в кармане, грела, успокаивала. Будто знала, что нужна.
— Спасибо, — сказал он тихо, неизвестно кому. Трубке? Богу? Той странной памяти, что жила в нём и не давала умереть самым важным знаниям? Он и сам не знал.
Николаус курил и думал о том, что жизнь — странная штука. Столько лет прожито, столько всего было — войны, ранения, потери, радости. И всё это привело его сюда, под эту яблоню, с
