Предчувствие - Егор Сергеев

И последнее. На мировом культурном ринге из всех российских культур сражается только русская, по понятным причинам. Но с точки зрения других глобальных цивилизаций все культуры России – это одна большая,наднациональная русская культура. Для них мы все – Russians (даже украинцы для них были до недавнего времени тоже Russians, только сейчас они в мировых глазах полноценно отпочковались в Ukranians, да и то непонятно, надолго ли).

Такое восприятие со стороны как единого целого – очень верно. Нам и самим нужно именно так себя воспринимать. В наднациональном, культурном ракурсе понятия «русский», «российский» и «russian» должны быть абсолютно тождественны. Тогда многое встанет на свои места – у всех нас.

РУССКИЙ ЛАКМУС

Русская поэзия прекрасна также тем, что через неё сквозит мировая История. Слушая сейчас Цветаеву или Пастернака, мы очень хорошо представляем себе семантический дух времени, в котором они писали – но не в масштабе страны, а в масштабе мировом. То есть мы не только чувствуем то, что происходило в то время в России, – мы ощущаем агрегатное состояние всего мира на тот момент времени. В февральской грохочущей слякоти, как в слезе, отражается не только Петроград, но и Берлин, и Стамбул, и далёкий фронтир Северной Америки.

Такова, конечно, не только поэзия, а русская литература в принципе, но поэзия говорит напрямую с сердцем, оперирует чувственными материями без посредников (кроме разве что самого автора) – поэтому эффект её так вопиюще нагляден.

Ещё одна, материалистическая, причина: события и изменения в России – это всегда события и изменения во всём мире. Не бывает существенных событий в России, которые бы не проецировались на весь мир и не находили бы отражений, и не вызывали бы цепных реакций во всём мире. Поэтому, когда русская поэзия лакмусом погружается в Россию, она показывает среду и чувственность мировую, всеобщую, на данный конкретный момент Истории.

РУССКИЙ ЛИМБ

Моя страна ходит по кругу.

Холодное забытье сменяется большой кровью, большая кровь сменяется громким прорывом, громкий прорыв сменяется холодным забытьем. Этот круг повторяется и повторяется в унисон с вращением планеты, понемногу ускоряясь, как и сама история.

Космический русский лимб. Моя страна идёт по нему в ледяной короне, слишком тяжёлой, чтобы её носить, и слишком красивой, чтобы снять. Вдыхая тщеславие и выдыхая подвиг. А после – опять погружаясь в холодный сон, до следующего вдоха.

Когда Россия засыпает, ей снится весна. Снится, как тает арктический лёд, и земли Сибири становятся плодородными. Как упершись со всех сторон в горы, моря и пустыни, она смотрит на мир сквозь окошечко европейской равнины – и снаружи нет ничего, чего не было бы внутри.

И крови нет больше, и лимба нет. Только космос над нами.

Захар Прилепин

НЕПОЭТИЧЕСКАЯ РЕЧЬ ПОЭТА

Егор Сергеев

Русская поэзия всегда была музыкой.

Про другие поэзии – не знаю; про другие – надо ведь не только выучить языки, но и выучиться петь на них.

А русской поэзии коснулся Тредиаковский – и она поплыла по национальной радиоволне, коснулся Державин – она загрохотала, коснулся Пушкин – и стала музыка сфер, коснулся Блок – и музыка ужалила в сердце, приобрела объём в слово Христово, заполнила русские небеса.

И всё стало музыка, музыка, музыка; она укачала Есенина, она укатала Мандельштама, она утопила Рыжего.

Теперь стало так много музыки, что её выучились имитировать.

Подделывают музыку столь умело – не отличишь от настоящей.

Периодически в нашей поэзии музыка заменяет рассудок и вообще – мысль.

Но Пушкин этому не учил. Блок этому не учил.

Не знаю, как вы, а я всё чаще устаю от поэзии музыкальной.

Услышу «тень-тилитень», или там «динь-билибинь», и затоскую.

Не я, впрочем, первый.

У нас даже Егор Летов – и тот устал от музыки. От музыки вообще. Попробовал пробиться через музыку напролом к смыслу. Весь ободрался до самых костей. Музыка шкуру сняла с него, с живого.

И вот теперь другой, совсем другой – но тоже Егор.

Егор, выяснивший, что в поэзии можно идти от Бродского и от Летова сразу: виданное ли дело.

Фамилия его: Сергеев.

Егор Сергеев – имя звучит, как нарочное, как выдуманное, но выдуманное хитро: «е», «р», «г», «о» переливаются, поскрипывают, как камушки во рту.

Tantum ergo – гимн, исполняемый перед Святыми Дарами. Какие времена, такие гимны.

Этого Сергеева характеризует явственное нежелание быть музыкальным.

Осмысленный отказ от привычной нам музыки видим мы здесь.

Иные скажут, что музыку презрели уже верлибристы – но это ерунда: верлибристы просто петь не умели. Мы же говорим про тех, кто – умеет.

Бродский, замечательно музыкальный вначале – повзрослев, расхотел «петь».

Сергеев сразу двигался в данном направлении.

Поэзия его будто нарочно состоит из тех слов, что в стихи не берут по причине стилистического плоскостопия: аниматроник, пиксель, зиплок, вебкамщица, неон, гемоглобин.

Есть гравитация, химия, эйфория,

врождённый страх перед насекомыми и клыками,

футурология, этика, мифологемы о Судном Дне

или Третьем Риме,

серотониновые рецепторы,

моноаминокислоты и полигамия…

Однако Сергеев управляется с любыми словами. Ни одно слово его не страшит. Ни одно не ломает ту музыку, что звучит у него внутри.

Вообще Сергеева не страшит, в смысле поэтическом, ничего.

А ведь должен был он устрашиться! Затрепетать!

Родившийся во времена неслыханных свобод – вдруг обернувшихся неслыханными, удушающими и удушливыми приличиями – должен!

Не хочется говорить о тех приличиях «либеральные» – так надоело это слово, но, увы, именно ими – либеральными приличиями – передавили сознание его поколения.

Приличия эти досуха выжирали мозги миллениалов. Опустошённые черепные коробки набивали ватой приличных понятий.

Им говорили: «Люби то, что положено любить: внутреннюю свободу. То, что мы назвали для тебя „внутренней свободой“…» – весь, короче, этот скудный набор, не пригодный в духовную пищу.

Им говорили: «Презирай то, что положено презирать: всех тех, кто хочет отнять твою „внутреннюю свободу“ – мракобесов, не стесняющихся расчёсывать свои заплесневевшие „отечественные записки“ и прочую „почву“, прочую „вату“, прочую „империю“…»

Их так выучили. До сих пор у них от зубов отлетает.

Явление в русской национальной культуре такого (между прочим, популярного! сетевого! – то есть обрётшего славу среди интернет-обитателей) поэта, как Егор Сергеев – не предполагалось.

Неоткуда ему было взяться.

Залпом выпиты крокодильи слёзы очередных евреев.

Залпом выбиты стёкла седых очков соседних

панелек.

Серпентарий интеллигенции,

пресмыкающийся перед бюргерами жеманно,

рукопожатные хороводы вокруг шамана – одна херня.

Дорожкой