Чайка. Три сестры. Вишневый сад - Антон Павлович Чехов
Есть и подмосковная версия: имение Раневской могло быть в Истринском районе, где находилась усадьба Бабкино, в которой Чехов три года жил дачником и наблюдал, как она уходит за долги. Этой версии придерживается Борис Зайцев, который заодно отмечает, что «место в банке для Гаева в конце «Вишневого сада» находилось в Калуге, куда он и уехал из Бабкина». Но в тех местах вишневые сады действительно не высаживали.
В разных постановках Раневская то старуха, то молодая женщина. Сколько ей на самом деле лет?
Первоначально Чехов писал Раневскую как «комическую старуху», однако в молодой труппе МХТ не было подходящей актрисы, и драматург даже грозился отдать пьесу театру, в котором такая актриса есть. Постепенно образ Раневской в тексте изменился, Чехов переписал ее для своей жены Ольги Книппер-Чеховой. В 1903 году Ольге было 35 лет — столько же Раневской. Известно, что она рано вышла замуж, ее родной дочери Ане — 17 лет (24-летняя Варя — приемная дочь). Часто в спектаклях Раневская оказывается гораздо старше, потому что или ее почетная роль достается заслуженным театральным дамам, или Аню играет недостаточно молодая актриса. Второй вариант случился на премьере в МХТ. Хотя в письмах Немировичу-Данченко Чехов упорно настаивал на том, что Аню должна играть непременно молоденькая и тоненькая девочка, которая говорила бы звонким голосом, Станиславский отдал роль своей 37-летней жене. С этого, возможно, и началась путаница.
Почему Раневская не послушала Лопахина, ведь имение можно было спасти?
План Лопахина хорош с точки зрения финансовой выгоды, но Раневская непрактична. За пять лет до событий, описанных в пьесе, Раневская бежала из имения, потому что здесь утонул ее маленький сын. В Париже у нее уже сложилась другая жизнь, она любит человека, который каждый день присылает ей телеграммы и умоляет вернуться. Жить в имении Раневская не будет, даже если его не продадут, к тому же она разорена, а имение огромно — его нужно содержать. При этом она сентиментальна: вернувшись на родину, предается воспоминаниям, видит свою детскую комнату, старых слуг, вспоминает маму, и ей вдруг кажется, что без вишневого сада она не понимает своей жизни, а «если уж так нужно продавать, то продавайте и меня вместе с садом». Она не может сохранить сад своей молодости, а заниматься дачниками, конечно, не собирается. Вместо этого она пустит все на самотек, на волю случая, а потом заберет деньги и уедет во Францию, уже навсегда.
Лопахин не может поверить в собственное счастье, однако немедленно вырубает доставшийся ему вишневый сад. Почему?
Традиционная интерпретация предполагает, что Лопахин — человек дела, ему чужды сантименты Раневской, и, если она не готова прислушаться к голосу разума, Лопахин сам реализует свою бизнес-идею. Вторая по популярности интерпретация — месть бывшим хозяевам, самоутверждение крестьянского сына, чьи предки были крепостными в этом самом имении: «Если бы отец мой и дед встали из гробов и посмотрели на все происшествие, как их Ермолай, битый, малограмотный Ермолай, который зимой босиком бегал, как этот самый Ермолай купил имение, прекрасней которого ничего нет на свете. Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню». Но есть и третий вариант, который часто реализуют в постановках: Лопахин влюблен в Раневскую и мстит ей от бессилия. Он ждал ее приезда, осыпал комплиментами, занимал деньги без счета, готов был помочь спасти землю, а она не оценила его великодушия, не прислушалась, да еще и навязчиво сватала за него свою приемную дочь Варю, девушку хорошую, но некрасивую, глупенькую и богомольную. Лопахин умеет быть деликатным, к тому же его просили не рубить сад до отъезда Раневской, и все-таки семейство уезжает под звук топора, который, по замыслу Лопахина, она непременно должна услышать.
Почему «Вишневый сад» — это комедия?
На самом деле это не один, а два вопроса: является ли «Вишневый сад» комедией по формальным признакам и можно ли считать пьесу смешной? На первый вопрос в XXI веке отвечать гораздо проще, чем сто лет назад: устоялись такие понятия, как «лирическая комедия» (кстати, его впервые применил Максим Горький, и именно в описании «Вишневого сада»), трагикомедия, драмеди, да и вообще жанры становятся все более гибридными. В 1904 году чеховские пьесы оценивали в более строгой жанровой системе. Классическая комедия предполагает борьбу за приземленные цели (женитьба, богатство и т.д.), которую нелепые персонажи ведут нелепыми средствами; конфликт разрешается без серьезных последствий для обеих сторон. Очевидно, что большинство чеховских современников видели в развязке «Вишневого сада» трагедию: потеря имения, вырубка сада как символ гибели старой культуры, разорение и разлучение семьи, тревожная неопределенность будущего, старый Фирс, забытый в опустевшем доме до весны и обреченный на смерть. В этом контексте и персонажи выглядят фигурами трагическими, а их цели — сохранить прошлое или, наоборот, построить будущее — высокими. Но даже при таком прочтении нельзя не заметить чисто комических персонажей (Яша, Епиходов, Дуняша), множество комедийных сценок («Епиходов кий сломал», «Петя с лестницы упал», монологи Гаева, фокусы Шарлотты, глухота Фирса, который на все отвечает невпопад). Все действующие лица пьесы могут вызывать жалость или раздражение, потому что смешны в своей наивности, нерешительности, противоречивости, неприспособленности к жизни. Как сформулировал в своей лекции Набоков, «мир для него [Чехова] смешон и печален одновременно, но, не заметив его забавности, вы не поймете его печали, потому что они нераздельны».
Почему герои пьесы все время отвечают друг другу невпопад?
Общим местом в интерпретации чеховских текстов стало понятие «коммуникативного провала»: герои не слушают и не слышат друг друга, потому что они погружены в себя, слишком сосредоточены на собственных переживаниях и «выключены из собеседника». Это часто, если не сказать обязательно, реализуется в постановках: например, существует спектакль «Три сестры» Тимофея Кулябина, целиком поставленный на языке жестов, — действующие лица буквально не слышат друг друга из-за глухоты. Однако неверно считать, что герои Чехова говорят чепуху. Просто если раньше в драме было принято буквально проговаривать мотивировки действий в монологах, то Чехов изобрел свой прием: психологические мотивировки и характеристики персонажей у него спрятаны в подтекст. Как, собственно, и в реальной жизни: люди редко говорят именно то, что хотят сказать, а в особо драматические моменты вообще не находят слов — смысл приходится угадывать, и всегда есть
