Чайка. Три сестры. Вишневый сад - Антон Павлович Чехов
Ч е б у т ы к и н (нежно). Откажу, откажу...
О л ь г а. Отец приучил нас вставать в семь часов. Теперь Ирина просыпается в семь и по крайней мере до девяти лежит и о чем-то думает. А лицо серьезное! (Смеется.)
И р и н а. Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у меня серьезное лицо. Мне двадцать лет!
Т у з е н б а х. Тоска по труде, о Боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25–30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!
Ч е б у т ы к и н. Я не буду работать.
Т у з е н б а х. Вы не в счет.
С о л е н ы й. Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава Богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)
Ч е б у т ы к и н (смеется). А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты... (Вынимает из кармана другую газету.) Вот... Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю... Бог его знает...
Слышно, как стучат в пол из нижнего этажа.
Вот... Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду... погодите... (Торопливо уходит, расчесывая бороду.)
И р и н а. Это он что-то выдумал.
Т у з е н б а х. Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно, принесет вам сейчас подарок.
И р и н а. Как это неприятно!
О л ь г а. Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.
М а ш а. У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том... Златая цепь на дубе том... (Встает и напевает тихо.)
О л ь г а. Ты сегодня невеселая, Маша.
Маша, напевая, надевает шляпу.
Куда ты?
М а ш а. Домой.
И р и н а. Странно...
Т у з е н б а х. Уходить с именин!
М а ш а. Все равно... Приду вечером. Прощай, моя хорошая... (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне... Я уйду... Сегодня я в мерлехлюндии, невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.
И р и н а (недовольная). Ну, какая ты...
О л ь г а (со слезами). Я понимаю тебя, Маша.
С о л е н ы й. Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.
М а ш а. Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?
С о л е н ы й. Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.
Пауза.
М а ш а (Ольге, сердито). Не реви!
Входят А н ф и с а и Ф е р а п о н т с тортом.
А н ф и с а. Сюда, батюшка мой. Входи, ноги у тебя чистые. (Ирине.) Из земской управы, от Протопопова, Михаила Иваныча... Пирог.
И р и н а. Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)
Ф е р а п о н т. Чего?
И р и н а (громче). Поблагодари!
О л ь г а. Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.
Ф е р а п о н т. Чего?
А н ф и с а. Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем... (Уходит с Ферапонтом.)
М а ш а. Не люблю я Протопопова, этого Михаила Потапыча, или Иваныча. Его не следует приглашать.
И р и н а. Я не приглашала.
М а ш а. И прекрасно.
Входит Ч е б у т ы к и н, за ним солдат с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.
О л ь г а (закрывает лицо руками). Самовар! Это ужасно! (Уходит в залу к столу.)
Ч е б у т ы к и н. Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик... Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не жил на свете... (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения... носил на руках... я любил покойницу маму...
И р и н а. Но зачем такие дорогие подарки!
Ч е б у т ы к и н (сквозь слезы, сердито). Дорогие подарки... Ну вас совсем! (Денщику.) Неси
