Чайка. Три сестры. Вишневый сад - Антон Павлович Чехов

Почему несчастны персонажи «Трех сестер»?

Театровед Илья Игнатов писал, что чеховская «пьеса не дает более или менее ясных мотивов для несчастья» героев. И действительно, с житейской точки зрения причины, по которым страдают персонажи, могут показаться ничтожными: никто не мешает обеспеченным и образованным сестрам переехать в Москву, а Андрею по силам уйти со службы и заняться наукой. Труднее приходится тем, кто безответно влюблен: Чебутыкин, всю жизнь обожавший мать Прозоровых, Соленый и Тузенбах, борющиеся за расположение Ирины, или Кулыгин, который глядит сквозь пальцы на отношения своей жены Маши и Вершинина — без сомнения, герои, вызывающие сочувствие, но их проблемы тоже не выглядят совсем уж неразрешимыми.

Миа Фэрроу в роли Ирины, Кит Бакстер в роли Вершинина и Гвен Уотфорд в роли Маши в спектакле «Три сестры». Гринвич-театр, Лондон, 1973 год{13}

Получается — проследим мысль Игнатова до логического конца, — что не всякая неурядица заслуживает того, чтобы называться страданием, — требуется ярко выраженный конфликт, невероятный накал страстей. В «Трех сестрах» Чехов оспаривает подобные представления. Драмы его героев имеют мало общего с нравственно-религиозными исканиями персонажей Достоевского и Толстого или борьбой с произволом царского режима, но это не делает их второсортными, мелкими, недостойными внимания и понимания. «Как странно меняется, как обманывает жизнь» — в этой реплике Андрея, по Чехову, и состоит причина большинства человеческих невзгод: люди становятся несчастными уже из-за одного хода времени — неумолимого, необратимого.

Кому из героев Чехов доверяет свои мысли?

Поначалу кажется, что на амплуа резонера в пьесе претендуют Тузенбах и Вершинин. Они спорят, существует ли социальный прогресс, подлежит ли человеческая природа усовершенствованию, или отношения между людьми в каких-то главных основаниях неизменны. Тузенбах считает, что и «через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам». Вершинин верит, что мир мало-помалу станет лучше, но счастье будет доступно только нашим потомкам. Оба сходятся на том, что надо работать: по Тузенбаху, для собственного удовольствия (он мечтает хотя бы однажды уснуть крепко, как рабочий); по Вершинину — для будущих поколений, ради которых можно пожертвовать своим благополучием в настоящем.

Чехов как будто не отдает предпочтения ни одному из героев: у них примерно одинаковое количество реплик и похожая система аргументации; каждый в итоге остается при своем мнении. Тонкость в том, что рядом с персонажами-мыслителями все время находятся Чебутыкин и Соленый — своего рода трикстеры, которые (каждый на свой манер) стремятся подорвать любое подобие осмысленной дискуссии. Чебутыкин признается, что за свою жизнь не прочел ни одной книжки и не может вылечить ни одной болезни; напившись, он заявляет: «Может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю». Соленый шокирует собеседников своими язвительными замечаниями, неуместными цитатами, агрессивными выпадами. В самом начале пьесы он между делом говорит Тузенбаху, что через пару лет всадит ему пулю в лоб. Во втором действии признается, что зажарил и съел бы ребенка Наташи и Андрея. В четвертом, собираясь на дуэль с бароном, походя замечает, что его руки «пахнут трупом», таким образом предвосхищая итог поединка. Формально Соленый дразнит и провоцирует окружающих, пытаясь замаскировать неуверенность в себе. Но его образ — это еще и новое воплощение романтического героя русской классики: своими выходками Соленый проверяет на прочность размеренный мир Прозоровых, в котором он чувствует себя чужим. Ближе к концу в его репликах и поступках начинает чудиться что-то инфернальное; неспроста в последнем акте Соленый растворяется буквально на полуслове: «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…»

На этом конфликте между рациональностью и абсурдом и строится интеллектуальное движение «Трех сестер»: на каждую «сильную» фразу приходится «пустая», на всякую «философию» — свое «потяни меня за палец». С известными оговорками можно говорить о полифоничности пьесы: возвышенные мысли и задиристые остроты оказываются в нерасторжимой связи друг с другом. И те и другие хочется разгадывать, находить в них сюжетные подсказки или взаимные отражения: например, фраза «Он ахнуть не успел, как на него медведь насел», которую несколько раз повторяет Соленый, — сниженная вариация вершининского «Как идет время! Ой, ой, как идет время!».

Получается, что резонером в «Трех сестрах» становится всякий, кто в данный момент получает слово, — и ровно до тех пор, пока его не лишается. Это хорошо видно по развязке: последние реплики — «Все равно! Все равно!» Чебутыкина и «Если бы знать, если бы знать!» Ольги — идеально симметричны.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

П р о з о р о в  А н д р е й  С е р г е е в и ч.

Н а т а л ь я  И в а н о в н а, его невеста, потом жена.

К у л ы г и н  Ф е д о р  И л ь и ч, учитель гимназии, муж Маши.

В е р ш и н и н  А л е к с а н д р  И г н а т ь е в и ч, подполковник, батарейный командир.

Т у з е н б а х  Н и к о л а й  Л ь в о в и ч, барон, поручик.

С о л е н ы й  В а с и л и й  В а с и л ь е в и ч, штабс-капитан.

Ч е б у т ы к и н  И в а н  Р о м а н о в и ч, военный доктор.

Ф е д о т и к  А л е к с е й  П е т р о в и ч, подпоручик.

Р о д э  В л а д и м и р  К а р л о в и ч, подпоручик.

Ф е р а п о н т, сторож из земской управы, старик.

А н ф и с а, нянька, старуха 80 лет.