Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
Я ответил отрицательно.
— Точнее, это не совсем воспоминания, — продолжал Агирре. — Называется «Наша война». Неплохая книжка, хотя наврано в ней выше головы — как в любых мемуарах. И там он пишет, что в ночь с третьего на четвертое февраля 1939 года (то есть через три дня после расстрела в Эль-Кольеле) в масие неподалеку состоялось собрание политбюро коммунистической партии, где среди прочих лидеров и комиссаров присутствовали он сам и Тольятти, бывший тогда делегатом Коминтерна. Если я правильно помню, на собрании обсуждали возможность в последний раз дать отпор врагу на территории Каталонии, но суть не в этом — важно, что масия вполне могла быть та самая, где прятался мой отец, по крайней мере, люди, даты и места совпадают, так что…
Агирре незаметно сполз в маловразумительные разглагольствования об отце. Помню, в ту минуту я подумал о своем отце, и это меня удивило — я давно о нем не думал. Почему-то стало тяжело в горле, как будто там осело чувство вины.
— Так значит, приказ о расстреле отдал Листер? — перебил я Агирре.
— Возможно, — отозвался он, без труда вернувшись к основной теме, но не отвлекаясь от антрекота, — а возможно, и нет. В «Нашей войне» он говорит, что ни он лично, ни его люди такого приказа не давали. Ну а что еще он может сказать? С другой стороны, я ему верю: не в его стиле это было — он слишком горел идеей продолжать уже проигранную войну любой ценой. Вообще, половина того, что приписывают Листеру, — чистые небылицы, а вторая половина… ну, наверное, правда. Бог его знает. Для меня несомненно одно: кто бы ни отдал приказ, этот человек прекрасно знал, кого расстреливает, и, конечно, знал, кто такой Санчес Масас. М-м-м-м, — простонал он, подбирая хлебным мякишем соус с рокфором, — какой же я был голодный! Хочешь вина?
Унесли тарелки (мою — с недоеденным кроликом, его — чистую, как новенькую). Он заказал еще бутылку домашнего вина, шоколадный торт и кофе; я — только кофе. Я спросил у Агирре, что ему известно о Санчесе Масасе и его пребывании в Эль-Кольеле.
— Мало что, — признался он. — Его имя пару раз встречается в Общем расследовании [5], но в связи с судом в Барселоне, когда его поймали при попытке бежать из Мадрида. Паскуаль тоже кое-что рассказывает. А если кто-то еще что и знает, то это Трапьельо, Андрес Трапьельо, писатель. Он издавал Санчеса Масаса и много интересного про него писал, да и в дневниках у него все время упоминается семья Санчес Масас — видимо, он с ними общается. Не буду врать, но не исключено, что у него-то я про расстрел и вычитал… После войны эту историю многие знали. Все, кто тогда был знаком с Санчесом Масасом, про нее вспоминают. Наверное, он сам ее рассказывал направо и налево. Ты знал, что очень многие в нее не верили? И до сих пор не верят.
— Ничего удивительного.
— Почему это?
— Потому что история как из книжки.
— На любой войне полно историй как из книжек.
— Да, но разве тебе кажется правдоподобным, что немолодой уже человек — ему было сорок пять, — да к тому же близорукий…
— Точно! И вряд ли он находился к тому моменту в хорошей форме.
— Вот именно. Разве не невероятно, что такой человек смог удрать из такой передряги?
— Ну почему же — невероятно? — Появление вина, торта и кофе не прервало его рассуждений. — Удивительно — да, невероятно — не сказал бы. Ты же сам все прекрасно изложил в своей статье! Не забывай, расстрел был массовый. И не забывай про солдата, который мог его выдать, но не выдал. А кроме того, дело-то происходило в Эль-Кольеле. Ты когда-нибудь там бывал?
Я не бывал, и Агирре описал мне местность как огромный каменный массив, перемежаемый известняками и дремучими сосновыми лесами, горный, дикий, просторный край, по которому разбросаны масии и деревушки (Эль-Торн, Сант-Микел-де-Кампмажор, Фарес, Сант-Феррьол, Мьерес). Три года, в течение всей войны, там действовали многочисленные подпольные «сети вывоза», члены которых за деньги (а иногда по дружбе или просто из политических симпатий) помогали перейти границу потенциальным жертвам преследований со стороны республиканцев и мужчинам призывного возраста, желавшим избежать объявленной республиканцами же принудительной мобилизации. Кроме того, если верить Агирре, там обретались «схоронившиеся» — те, кто не мог себе позволить услуги сетей вывоза или просто не знал, что таковые существуют, и поэтому месяцами, а то и годами прятался в лесах.
— Идеальное место, чтобы скрываться, — одним словом, — подытожил он. — К тому времени местные крестьяне совсем привыкли к беженцам и охотно им помогали. Ферлосио рассказывал тебе про «Друзей из леса»?
В моей статье история обрывалась на том моменте, когда солдат-республиканец не выдал Санчеса Масаса; про «Друзей из леса» в ней не было ни слова. Я подавился кофе.
— А ты знаешь эту историю? — недоверчиво спросил я.
— Я знаю сына одного из них.
— Да ладно!
— Вот тебе и ладно. Его зовут Жауме Фигерас, живет здесь недалеко, в Корнелья-де-Терри.
— Ферлосио говорил, что парни, которые помогли Санчесу Масасу, были родом из Корнелья-де-Терри.
Агирре пожал плечами и пальцами подобрал с тарелочки последние крошки шоколадного торта.
— Настолько глубоко я не забирался, — сказал он. — Фигерас рассказал мне эту историю по верхам — да я особо и не интересовался. Но если хочешь, могу дать тебе его номер, и ты его сам расспросишь.
Агирре допил кофе, и мы расплатились. Вместе дошли по Рамбле до моста Пейшатериас-Вельяс. Агирре сказал, что позвонит завтра и продиктует мне номер Фигераса. Пожимая ему руку, я заметил пятна от шоколада в уголках его губ.
— Что ты собираешься с этим делать?
Я чуть не сказал ему, чтобы вытер рот. Но
