Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
Но история — по крайней мере, та, что я хочу сегодня рассказать, — не заканчивается и на этом. Примерно в те же дни, что Мачадо умирал в Кольюре, у церкви Святой Девы в Эль-Кольеле собирались расстрелять Рафаэля Санчеса Масаса. Санчес Масас был хорошим писателем, а также другом Хосе Антонио Примо де Риверы и одним из основателей и идеологов Испанской фаланги. Его похождения во время войны окутаны тайной. Несколько лет назад его сын, Рафаэль Санчес Ферлосио, рассказал мне свою версию. Я не знаю, совпадает ли она с правдой фактов, но перескажу так, как услышал от него. Сторонник мятежников в республиканском Мадриде, Санчес Масас укрылся в посольстве Чили, где и провел бóльшую часть войны. Ближе к концу он пытался бежать переодетым, на грузовике, но в Барселоне его схватили, а когда войска Франко приближались к городу, увезли в сторону границы. Недалеко от нее и состоялся расстрел, но пули задели Санчеса Масаса лишь незначительно, и, воспользовавшись всеобщим замешательством, он скрылся в лесу. Он слышал, как за ним гнались солдаты. Один солдат в конце концов обнаружил его. Посмотрел ему в глаза. Потом крикнул товарищам: „Здесь никого нет!“ Развернулся и ушел.
„Из всех историй история Испании, — написал Хайме Хиль де Бьедма, — едва ли не самая печальная, ведь у нее плохой конец“. Плохой конец? Мы никогда не узнаем, кто был тот солдат, спасший жизнь Санчесу Масасу и о чем он думал, глядя ему в глаза; мы никогда не узнаем, что сказали друг другу Хосе и Мануэль Мачадо на могилах их брата Антонио и их матери. По какой-то причине мне кажется, что, если бы нам удалось раскрыть хотя бы одну из двух этих параллельных тайн, мы, возможно, прикоснулись бы к тайне куда более важной».
Я остался очень доволен статьей. Когда ее напечатали, 22 февраля 1999 года, ровно через шестьдесят лет после смерти Мачадо в Кольюре и ровно через шестьдесят лет и двадцать два дня после расстрела Санчеса Масаса в Эль-Кольеле (точную дату расстрела я узнал позже), меня поздравили в редакции. В последующие дни я получил три письма; к моему изумлению — я никогда не был этаким колумнистом-провокатором, чье имя постоянно всплывает в разделе «Письма читателей», и, кроме того, казалось бы, события шестидесятилетней давности вряд ли могли кого-то сильно задеть, — все три письма касались статьи. В первом, автором которого я вообразил студента-филолога, содержался упрек: якобы я намекнул (на самом деле и в мыслях не имел), что если бы Антонио Мачадо встретил начало войны во франкистском Бургосе, то стал бы на сторону франкистов. Второе письмо было жестче, его написал пожилой человек, вполне возможно сам заставший войну. В очень узнаваемом стиле он обвинял меня в «ревизионизме», потому что вопросительное предложение из последнего абзаца, после цитаты Хайме Хиля де Бьедмы («Плохой конец?») неприкрыто, по его мнению, указывало на то, что у истории Испании хороший конец, а это не соответствует действительности. «Хороший для тех, кто выиграл войну, — говорилось в письме, — но плохой для нас, проигравших. Никому даже в голову не пришло хоть раз поблагодарить нас за то, что мы защищали свободу. В каждой деревне есть военные мемориалы. На скольких из них вы видели, чтобы упоминались павшие с обеих сторон?» А заканчивалось так: «На хрен этот ваш переход к демократии! С уважением, Матеу Реказенс».
Но самым интересным оказалось третье письмо. Его подписал некий Микел Агирре, историк, вот уже несколько лет изучавший все, что было связано с войной в районе Баньолеса. Среди прочего в письме сообщался факт, показавшийся мне тогда удивительным: Санчес Масас не был единственным, кому удалось избежать расстрела в Эль-Кольеле; выжил еще человек по имени Хесус Паскуаль Агилар. Более того, Паскуаль рассказал об этом эпизоде в книге «Меня расстреляли красные». «Боюсь, эту книгу практически невозможно найти, — добавлял Агирре с типичным для эрудитов высокомерием, — но если она вам интересна, могу предоставить вам экземпляр». В конце письма Агирре оставил свой адрес и телефон.
Я немедленно ему позвонил. После легкого недопонимания, из которого я заключил, что Агирре работает в каком-то госучреждении, меня с ним соединили. Я спросил, есть ли у него информация о расстрелах в Эль-Кольеле, и он ответил — да. Я спросил, в силе ли его предложение одолжить мне книгу Паскуаля, и он ответил — да. Я спросил, не хочет ли он со мной пообедать, и он ответил, что живет в Баньолесе, но каждый четверг ездит в Жирону записывать программу на радио.
— Можем встретиться в четверг, — сказал он.
Была пятница, и я, чтобы не мучиться неделю от нетерпения, чуть не предложил ему увидеться тем же вечером в Баньолесе. Но все же сказал:
— Договорились.
И вспомнил, как Ферлосио, похожий на простодушного гуру, свирепо сверкая веселыми глазами, рассказывал про своего отца на террасе «Бистро».
— Как насчет «Бистро»? — спросил я.
«Бистро» — это бар в старом городе, выдержанный в стиле условного ар-нуво: мраморные столики с коваными ножками, вентиляторы с размашистыми лопастями, большие зеркала, балконы, утопающие в цветах, над лестницей, ведущей к площади Сант-Доменек. В четверг, гораздо раньше назначенного часа, я уже сидел в «Бистро» за круглым столиком, передо мной стоял бокал пива, а вокруг мирно текли разговоры преподавателей филологического факультета, любителей обедать в этом баре. Листая журнал, я вдруг понял, что ни мне, ни Агирре не пришло в голову договориться о каком-нибудь опознавательном знаке, а он ведь представления не имеет, как я выгляжу, и я уже силился вообразить себе Агирре на основе одного лишь голоса в телефонной трубке неделю назад, когда к моему столику подошел низенький, квадратный, смуглый очкарик с красной папкой под мышкой; трехдневная щетина и эспаньолка, как у злодея из книжки, казалось, стремились покрыть все его
