Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Илюшка спал, накрывшись одеялом с головой, закутавшись как куколка. Я с разных сторон попыталась рассмотреть его лицо, при этом стараясь не разбудить, но ничего не получалось.

Наверное, это все же был кошмарный сон. Ножнички-то упали.

Я никак не могла вспомнить, так ли на подоконнике была расположена всякая мелочовка, как вчера, так ли сдвинута по углам, но одна из оконных створок была полуприкрыта, зато другая распахнута настежь.

Родители уже встали, поэтому я немедленно побежала к ним и рассказала, чему была свидетельницей, как братик выковырял свой глаз и отдал его старухе. И про ножнички сказала. Папа только хмыкнул: «Ну и воображение!» Он позавтракал и был настроен благодушно.

– Козы, старухи, глаза… Что-то на тебя свежий деревенский воздух странно действует, Тася. Отравилась кислородом, а?

И продолжил с аппетитом уничтожать яичницу.

Папа, с его завидной способностью не вспоминать ничего плохое, и предостеречь никого из нас не мог, потому что попросту не помнил деревенские обычаи.

Когда Илюшка наконец-то встал, было довольно поздно. Он сразу стал хныкать – глаз полностью заплыл, братик даже не мог открыть его, разлепить веки. Это был тот самый глаз, который он отдал ночью Ильинишне. Но мама говорила, ячмень, конъюнктивит, а когда я с отчаянием начала доказывать обратное, резко оборвала:

– Прекрати пугать брата! Успокойся уже.

Папа предположил, что дело в психологии: мы с Илюшкой так близки, что я на интуитивном уровне считала предвестники болезни, которые не могла объяснить в силу возраста, и все это трансформировалось в кошмар. А ножнички, в спасительную силу которых верила, я сама на пол скинула, чтобы все свои опасения переработать во сне.

Тетенька Луша, до того, как узнала все обстоятельства, советовала неожиданно плюнуть, воды в рот набрать и брызнуть на братика – мол, действенный способ. Не знаю, плюнула мама в Илюшкин глаз или нет, но крепкой заваркой промывала. Понятно, никаких глазных лекарств в деревне не было и в помине, и в маминой походной аптечке тоже, хотя она много чего привезла из дома, в том числе и то, чего никогда не использовалось ни раньше, ни потом.

Я чуть не заорала, когда увидела Ильинишну, как ни в чем не бывало беседующую во дворе дома с тетенькой Лушей и ее старым дедушкой, который выполз на лавочку под окнами погреться. Хорошо, что мама хлопотала вокруг братика, папа с беспомощным видом стоял рядом и они ничего вокруг не замечали.

В какой-то момент Ильинишна повернулась ко мне лицом, и меня как кипятком ошпарило – у старухи поменялся цвет одного глаза. Не сон это был никакой, не привиделось – она взаправду вставила себе вместо своего серо-голубого Илюшкин карий глаз, такой же, как у меня, – мы в нашего папу кареглазые.

Ильинишна понаблюдала за суетой вокруг моего братика и никакого раскаяния не выказала, будто ничего выходящего за рамки обыденного не случилось.

– Полезно мне, полезно разные глаза иметь, – услышала я, как приговаривает Ильинишна.

И так по-доброму, не зло совсем объясняла, а дедушка кивал, кивал: мол, сделала и сделала, потому что полезно. А потом прошамкал:

– Только вот старый свой глаз почему-то взамен никому не отдала.

Вот тут-то тетенька Луша вдруг обернулась и на меня, на нашу семью посмотрела, как в первый раз; ничего не сказала, и не утешила, и не посмеялась, и тут же на свою половину дома ушла.

А когда вернулась, я заметила, что она красную ленточку себе на запястье повязала и потом как бы невзначай нам стала показывать. Взгляд постоянно цеплялся за эту красную тряпицу, меня это почему-то раздражало. Смотришь не в лицо, а на руку, постоянно мелькающую перед глазами.

Илюшкин глазик все не заживал и не заживал, поэтому наш деревенский отдых быстро пришел к завершению. Как только родители приняли решение возвращаться домой, за считаные часы были собраны все вещи, папа рассчитался с тетенькой Лушей, которая просто приняла наш отъезд как должное, без дополнительных пожеланий, без приглашений приезжать еще, без советов…

Только хозяйский дедушка вышел на лавочку, на свое привычное место, и сказал, что они сами со всеми деревенскими от нашего лица попрощаются, не стоит нам время зря терять.

И Ильинишну прогнал: мол, не мешайся, уже натворила делов.

Я ее реально боялась, боялась, что она напоследок еще какую-нибудь гадость сотворит с нами, и была хозяйскому дедушке очень сильно благодарна, потому что родители моих опасений совсем не разделяли.

Они вообще были как околдованные: уверяли, что мне показалось, и всегда у Ильинишны разные глаза были, и я к ней непонятно почему пристрастна.

Вернее, папа сразу сказал, что напрочь не помнит никаких Ильинишных. Поставь перед ним с десяток старых деревенских жительниц, он не сможет отличить одну от другой, он-де ни к одной не присматривался и в глаза не заглядывал и вообще не в курсе, как даже наша хозяйка выглядит, – какая-то женщина ходит, звуки издает. Судя по звукам и походке, она пожилая. Врал, конечно, сначала, чтобы от него отвязались, а потом вошел во вкус и начал хохмить, так что волей-неволей даже я рассмеялась. Договорился до того, что у него сразу куриная слепота наступает, как только в поле зрения появляется женщина в летах, особенно в деревне. Мол, поэтому нельзя про него сказать, что он на молодых женщин заглядывается, – это лишь потому, что только таких четко видит. Так бы на всех смотрел, но увы.

Мама сказала, чтобы он не говорил ребенку, то есть мне, глупостей; она еще задаст ему за избирательную «куриную» слепоту, но без свидетелей. И куриная слепота только в сумерках наступает, а не ясным днем. Так что довольно странно, что при виде пожилых женщин у него сразу в глазах темнеет.

Но по сути вопроса подтвердила, что, раз они оба с папой никаких изменений во внешности Ильинишны не заметили, значит, их и не было.

А потом мама посмотрела на Илюшку, погрустнела и сказала уже без всякого веселья, что пора бы мне различать сон и реальность и не морочить родителям голову то блинолицыми покойниками, то выдирающими глаза старухами, это уже ненормально.

Будто бы это я морочила.

Илюшка ничего не говорил, нарочно делал вид, что не расслышал, занят чем-то другим, начинал хныкать, будто его обидели (тут мама немедленно кричала: «Отстань от брата!»), или с идиотским смехом убегал от меня. Он был маленький ребенок, и энергия из него первое время так и била ключом,