Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Если даже по конструкции акваланг хорош, то кто поручится, без специальных лабораторных исследований, достаточно ли хорошего качества металл, из которого сделана пружина?[716]
Ил. 44. Н. Рахманов. Лампы ХX века. (Советское фото. 1964. № 6)
«Советское фото» публикует снимки Николая Рахманова из серии «Лампы ХX века», которая была отмечена наградой. Среди них портрет исследователя Антарктиды, чье лицо полностью закрыто меховой маской, на глазах необычные очки, на голове горит фонарь, а сам он при этом укутан в шубу (ил. 44)[717].
Вообще журналы неоднократно обращались к образу полярников. Испытания человеческого тела в экстремальных условиях характерны для изучаемого времени. Даже показывая обычное рабочее обмундирование, фотографам удается создать сюрреалистический эффект. Сварщики стоят к зрителю спиной, лиц не видно, и с этого ракурса создается впечатление, что у них квадратные шлемовидные головы[718]. Фонарь на лбу делает рабочих похожими на инопланетных пришельцев. Экипировка и сажа на лице придают фантастический вид и горноспасателям[719].
Фотографы прибегают к остранению, показывая привычные вещи и ситуации в необычном свете. Профессиональное тело модифицируется, покрывается защитной оболочкой. Это справедливо как в отношении рабочих, так и в отношении людей науки. Однако ученые, как и медики, часто представлены в белых халатах, символизирующих избранность, кастовость тех, кто владеет сокровенным знанием. Фигуры врача и физика сближаются в способе профессиональной репрезентации: белая форма и акцент на глаза в кадре. Представители этих профессий сопоставляются в рамках одного журнального разворота, формируя своего рода визуальный тандем[720]. (Изображение медиков и космонавтов – фигур, во многом определивших телесные стратегии эпохи, – подробнее рассмотрено в соответствующих параграфах.)
Таким образом, в оттепельных репрезентациях ученых и рабочих очевидно увлечение новыми технологиями, призванными продемонстрировать исполнение советской мечты и утвердить советскую идеологию в качестве прогрессивной. Утопия здесь описывается посредством технологичной среды, которая дает пропуск в светлое завтра. Технические приспособления помогают человеку, делают его неуязвимым, воплощают миф о совершенном человеке. Механические и электронные детали непосредственно внедряются в тело (медицинские образы), но гибридность советского тела также конструируется на чисто визуальном уровне. Фотографии шестидесятых создают необычный и остраненный взгляд на привычную реальность, фрагментируя тело или придавая ему фантастический эффект посредством экипировки. В этом сказался отход от сталинской парадигмы, в которой тело представлялось цельным и статичным.
«Этническое тело»: иерархия национальных и расовых отношений
Тело Другого в контексте оттепели
В эпоху шестидесятых возвращается национальный дискурс, проявивший себя в интересе к народным традициям, в поиске корней и возвращении к истокам. В результате десталинизации и эмансипации общественного сознания национальные движения развивались в этот период в довольно благоприятных условиях[721]. Акценты смещаются во второй половине 1960-х годов, когда интернационализм сменяется тенденцией обращения к народной культуре. Петр Вайль и Александр Генис считают переломным 1965 год, отмеченный созданием Всероссийского общества охраны памятников культуры и грандиозным празднованием 70-летия Сергея Есенина:
В обществе сменился культурный код. Если с оттепелью вошли ключевые слова «искренность», «личность», «правда», то теперь опорными стали другие – «родина», «природа», «народ». И понятно, что «народ» в этом коде – уже другой. Самое, быть может, значительное следствие вненациональной смуты 60-х – национализм. Советский народ – общность, накрученная на стержень общей идеи и цели, – расслоился на нации… Национальные культуры занялись своими делами (грузинское кино, литовский театр) либо перестроились на всесоюзный масштаб (Айтматов, Гамзатов, литовское кино)[722].
Тем не менее внимание к народным традициям дает о себе знать уже в хрущевский период. Любовь к национальному колориту маркируется одеждой самого главы государства, часто появлявшегося на снимках в вышитой украинской рубахе. Привлекающая в эпоху оттепели самобытность и экзотичность самых разных культур включает и интерес к иным телесным практикам.
Фотографии первых лиц государства с представителями разных союзных республик должны были свидетельствовать о дружной и справедливой жизни в СССР. Н. С. Хрущев встречается с председателями колхозов Таджикистана, на которых надеты их традиционные головные уборы – тюбетейки[723]. На обложке «Советского фото» выходит снимок К. Е. Ворошилова, обнимающегося с одним из этих председателей, дважды Героем Социалистического Труда С. Урунходжаевым[724]. Родство и дружба, многонациональный характер власти подчеркиваются через обращение советских чиновников к народным обычаям и практикам. Например, во время визита в Азербайджан Н. С. Хрущев изображен пьющим из пиалы шербет[725]. Еда здесь означена как способ приобщения к другой культуре.
Снимки и подписи указывают на двойную идентичность представителей народов СССР. Помимо национальной характеристики, демонстрируемой в кадре, название часто отсылает к профессиональной занятости. Вообще для советской журнальной фотографии типична двойная укорененность человека, рождающая «колхозников-гуцулов» и «киргизок-комсомолок»:
Зафиксировано как бы двойное гражданство, двойное происхождение индивида. Разные народности и люди разных профессий словно рождаются заново, становясь еще кем-то, в контексте официально одобренных идеологических союзов и занятий в СССР[726].
Среднеазиатские народы выходят на авансцену советской фотографии в сталинский период, в середине 1930-х годов. Счастливые лица, младенцы на руках и экзотические фрукты выступали символом плодородия и изобилия советских республик[727]. Девушки в традиционных народных костюмах смотрели с обложек сталинских журналов, которые регулярно обращались к многонациональному образу страны. Но если раньше этничность представляла фигура целиком, то в оттепель ее часто заменяет лицо, снятое крупным планом[728], в кадре становится меньше атрибутики и декораций.
С начала пятидесятых годов фотографов занимает быт малочисленных народов Севера, а также автономных республик РСФСР. К концу изучаемого периода экзотичность внешнего вида существует уже не сама по себе, а преподносится как дань традиции, воспоминание об обычаях предков. Народная одежда входит в моду. Увлеченность традиционным костюмом и укладом жизни отсылает скорее к культуре хиппи, нежели к условиям бытования общины. Меняется способ показа этничности, а вместе с тем поведение человека перед камерой, что демонстрируют, например, непринужденность в позировании студентки с Чукотки, одетой при этом в традиционный костюм[729]. Острый ракурс снизу вверх на этом снимке Варфоломея Тетерина также меняет прежнюю традицию репрезентации. Первобытные ритуалы тоже сводятся к спектаклю, иллюстрирующему недавнее историческое прошлое, – это поясняет подпись к фотографии с камлающим шаманом того же автора[730]. Так происходит музеефикация этнической культуры.
Чаще всего этнос на советских фотографиях представляли лицо и одежда. Тем не менее к концу шестидесятых отсылка к национальности уже не сопровождается обязательным появлением в кадре народного костюма. Это указывает на границу поколений, обозначая культурные различия отцов и детей, как на обложке
