Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
А булка, такая аппетитная на вид, с золотистой корочкой, мягкая, с вкусным хлебным запахом, внутри оказалась чернее ночи; выжрала плесень все внутренности, весь мякиш, будто под корку угля напихали… Вот и вылечил дядька Вася, зато пожрал от пуза…
Зато Акундин хохотал у себя. Как мимо пройдешь, начинает заливаться гоготом, ржет, аж слюной брызжет, будто шутку какую услышал, по колену себя хлопает.
Когда на деревенском празднике Изосиму бражку поднесли в отдельном стакане, вроде как из соображений гигиены, он про колдуна и не вспомнил. Про бражку потом еще говорил, что водянистая какая-то и не хмельная вовсе. Раньше-то сами всегда варили, особенно на праздники, деревенские, колхозные, никогда не покупали. Вот Изосим выпил и выпил, не заподозрил ничего, не перекрестил – все же советские, атеисты, и пил не через палец – не суеверный же, особенно прилюдно. Не вспомнил даже, кто именно подал стакан, да и разве думаешь о таком, когда среди своих.
Это потом, уже много после, Стешка Проскурина, женщина из местных, что на раздаче тогда стояла, Изосимихе покаялась, плакала, прощения просила, а тогда не смогла отказать Акундину, да и не задумывалась, просто передала нужный стакан с бражкой, и все.
И времени-то немного прошло, как Изосима прихватило прямо посреди конторы, куда по работе зашел. Температура под сорок скакнула, даже в обморок грохнулся.
Начиналось все вроде как обычная простуда, такие на ногах переносишь, денька два полежав и основной пик переждав. Да и некогда валяться, работать надо. Но вот уже неделя прошла, вторая началась, а лучше не становилось, и на ногах вообще держаться стало тяжко, хоть на карачках ползай.
Изосим неподвижно сидел на кровати, натянув на голову простыню, с похожими на две вишни глазами – так покраснели белки, – с бегущими изо рта и носа струйками крови; страшный, посиневший, но все еще живой, хотя выглядел как мертвец и пахнуть начал как мертвец.
– Мухи перед глазами, мухи, уберите мух! – стонал, захлебываясь кровью, а мух-то и не было никаких. – Голова моя, голова!
Просил пить и тут же обратно воду выблевывал, опять пил и все не напивался. Мучился, мучился, и кости ломало, и будто поясницу перерубало топором. А по телу как хлыстом его кто исхлестал – все красными полосами мелких папул покрылось. И оправляться совсем перестал, сколько бы воды ни пил.
Когда совсем уже никакие обычные народные средства не помогали, Изосимиха наконец-то сообразила, что надо к врачам обращаться. У нее муж любимый помирает, а она припарками лечит, по глупой местной привычке считая, что врачи не лечат, а только калечат и порчу-то точно наладить не могут. А тут, к счастью, мужик один из Изосимовой бригады зашел проведать. Как увидел, так прямо на тракторе в ближайшую больницу и отвез, даже фельдшера ждать не стал.
Пока везли, как начала у Изосима горлом хлестать кровь, какие-то мясные ошметки, которые доктор потом определил как куски легкого. А ведь Изосим раньше никогда на здоровье не жаловался, не кашлянул даже.
А тут все внутренности из себя и отхаркал.
Изосимиха не выдержала, к Акундину бросилась, а тот ни в какую не хотел ее даже на порог пускать.
– Что, вкусная моя бражка? – усмехнулся Акундин. – Поздновато вспомнили, раньше надо было. Все сам твой Изосим себе сделал, сам пусть и расхлебывает. Пусть сам просит, ты передо мной ничем не провинилась.
Прямо так Изосимихе в глаза и сказал, будто бы не запугивал и ее тоже.
А когда узнал, что Изосима в больницу увезли, нисколько не смягчился.
– Вот пусть в больнице его и лечат теперь, я тут при чем, – гадко говорил. – Или вон Ваську попроси, портуна, хорошо лечить может, ой-ой-ой!
И не жалко недоброму было человека честного, всего-то словами его обругавшего. И ни капли раскаяния.
Так и не помог, даже не предпринял никаких попыток.
И в больнице не спасли, сказали, упустили время, у Изосима уж осложнения пошли. Якобы лихорадка мышиная, а вот где и как он мог ее подцепить, если ничего нового в его жизни не происходило, – ответить, конечно, не смогли. И про Акундина ничего не знали.
Местные, разумеется, считали, что, пришли бы на поклон к колдуну раньше, выжил бы мужик, а в больнице его только загубили, ведь порчу медицина не лечит.
А по закону как его прижучить, колдуна? Как заставить злое дело обратно забрать? Никак. Написать заявление в милицию, что порчу навел и здорового человека извел до смерти, – так засмеют или, чего доброго, ославят как полоумную.
А что он с Изосимом сотворил – так ведь никто не знает, за руку колдуна не поймали.
Так и сгинул мужик, хороший человек, трудолюбивый, ни за что ни про что сожрал его бесистый. Вдова после похорон вся черная ходила от горя, а Акундина еще больше бояться стали. Но так он не угомонился, мало ему было одной смерти.
Когда срок прошел, стал за Изосимихой мужчина один ухаживать. Она ж не старая была женщина, работящая. И вроде стало у них все хорошо складываться. Но в один день выходит Изосимиха со двора, а на дороге ее Акундин поджидает, стоит со своей гаденькой ухмылочкой:
– Что, тетка, помнишь меня али подзабыла? Слышал я, как кляла меня последними словами. Тоже подзабыла? Ну так попомнишь. Мало тебе, тетка, было. Урок не усвоила. Так усвоишь.
А ведь сам же говорил, бесистый, что только один Изосим виноват, остальные ни при чем. Но бесы его под руку толкали, а унять некому. Почуял легкую добычу, вцепился как клещ и отпускать не хотел. Может, и сам какие виды на Изосимиху имел, а той даже в голову не пришло, каким способом можно было бы и себя, и мужика своего спасти. Да и в самом деле, кто до такого сам додумается? Да она бы и не стала, не такая была личность.
И с тех пор что-то надломилось в Изосимихе. Мужичок-то новый ее к себе увез, подальше от акундинской мести, как он думал. Как все думали.
И ведь что этому недоброму от простой тетки? Никакого прибытку, и без того все тихо ненавидели Акундина и лишний раз старались не связываться. Ну разве что кроме Васи.
После фокуса с буханкой и минуты славы нисколько Вася не расстроился, что недолгим был эффект. Только первое время
