Опустошение. Автобиография гитариста Lamb of God Марка Мортона - Марк Мортон
К моменту моего рождения родители жили в комфорте. Они купили скромный, но только что построенный домик в тихом тупике рядом с огромным лесом за чертой города. Первые несколько лет моей жизни мама сидела со мной дома, а днем зарабатывала тем, что нянчилась с другими детьми. Она первая заметила мой интерес к музыке.
Предки не были музыкантами, но в нашем доме всегда звучала музыка. Родителям нравился ранний рок-н-ролл 1950-х. «Stagger Lee» Ллойда Прайса была одной из любимых песен отца, а маме нравился Элвис Пресли. В гостиной у нас стоял огромный телевизор и проигрыватель. Ребенком я сидел перед этим монструозным центром развлечений, надев на себя наушники, которые были мне слишком велики. Я слушал все: от рок-н-ролла до классического кантри из коллекции пластинок родителей. Я даже слушал классическую музыку, которую рекомендовал сосед, тщетно пытаясь просветить меня еще в раннем возрасте.
Мама говорила мне, что я впечатлял ее друзей способностью выбирать определенные записи Элвиса по названию песен задолго до того, как научился читать названия на лейблах.
Когда мне было три года, мама устроилась работать в местный банк, и я стал целые дни проводить дома у близкой подруги семьи, которая на неделе успевала присматривать еще за несколькими детьми. К новой няньке я привык быстро. Детей, с кем можно поиграть, было достаточно. Мы смотрели «Соседство мистера Роджерса» и «Улицу Сезам». А на их заднем дворике мы могли делать все, что хотели.
Наш маленький многорасовый район среднего класса был полон детей всех возрастов. Пустырь рядом с нашим домом служил нам футбольным полем, а также местом сходок и встреч. Всюду бегали местные собаки (и наша), и, похоже, никто не возражал. Ребята постарше гоняли на картах[7]. Летними вечерами по нашей улице ездили служебные грузовые автомобили, распыляя густой дым спрея от комаров, и часто за грузовиком на велосипедах ехала шайка местных мальчишек. Нам нравился запах химикатов.
Лес и длинные участки, простирающиеся вдоль линий электропередач и прилегающие к нашему району, были нашей детской площадкой. Мы строили прочные крепости, рыли траншеи, а сверху клали куски дерева, которые брали на стройках поблизости. Играли в «войнушку» и бросались друг в друга горстями грязи. Собирались вокруг канавы и с нездоровым любопытством наблюдали, как подростки постарше убивают из травматического оружия одну бедную лягушку за другой. Мы собирали ведра дикой ежевики, все руки были запачканы синим соком спелых ягод и нашей кровью после того, как мы неизбежным образом задевали колючки. Мы ели помидоры и огурцы, сорванные прямо с огорода, за которым ухаживал мой отец.
Осенью папа часто все выходные проводил в нашем лесу, рубил дрова, чтобы протопить дом во время приближающейся зимы. Аллан помогал закидывать дрова в грузовик, а иногда даже сам пилил. Мне разрешалось ходить с ними, но я был слишком мал, чтобы помогать, поэтому просто уходил глубоко в лес и играл.
Отец с братом были очень близки. Они всегда были чем-то заняты: грузили дрова, меняли масло в машине, регулировали газонокосилку. Они были командой, и мне очень хотелось стать ее частью, но я чувствовал себя отчужденным. Аллан был для папы подмастерьем, впитывал и запоминал все, чему его учил отец. Я же был другим. Гораздо более ранимым и чувствительным к окружающему миру. Тревожным и неуклюжим ребенком, не таким мужественным и суровым, более робким и застенчивым. Типичный маменькин сынок.
Отец был человеком суровым и холодным, но я знал, что он меня любит. Он всегда находил для меня время и хорошо относился к нам с братом. Не помню, чтобы папа хоть раз отшлепал или ударил нас. Вероятнее всего, это было связано с тем, что он и сам в детстве пережил физическое насилие (а вот мама с нами не церемонилась).
Отец был добытчиком и защитником, за спиной которого я ощущал себя в безопасности. Но я чувствовал, что папе гораздо ближе мой брат, нежели я. Мне всегда казалось, что я не оправдывал его надежд. Наша с братом тесная связь помогла преодолеть этот барьер. Будучи значительно старше меня, Аллан служил мне такой же ролевой моделью, что и отец. Но очень хотелось иметь и близкую связь с папой. Я хотел, чтобы он мной гордился.
Но каким бы отрешенным я ни чувствовал себя в общении с отцом, в детстве балансом служили мои хорошие отношения с мамой. Она дарила мне любовь и тепло. Готовила ужин и пекла десерты, содержала дом в идеальной чистоте. Ей нравилось шить платья и вязать одеяла. В каждой комнате у нее были растения, а на кухонном столе всегда стоял свежий букет цветов. Мама находила красоту в мелочах и учила нас смотреть на мир именно так.
Отцу на заводе платили хорошо. Папа привык трудиться, поэтому без проблем строил себе карьеру в компании, довольно быстро поднявшись от сборщика до управляющего и обзаведясь собственным кабинетом. Успех карьеры отца совпал с выходом мамы на работу в банк, и мы смогли позволить себе комфортные условия. Например, мы стали путешествовать.
Поскольку мама жила далеко от своей родины, регулярные поездки в Германию были для нее важны. Отец не разделял ее желания помнить свои корни и редко возвращался в штат Мэн, но принимал потребность мамы ездить в родную страну. И обычно мама брала меня с собой. Одни из самых первых моих воспоминаний как раз связаны с Германией: детская площадка за многоквартирным домом моих бабушки и дедушки во Франкфурте, запах дедушкиной сигары, звук сирены европейских машин скорой помощи. Мой дядя, успешный бизнесмен в сфере грузоперевозок, в свободное от работы время отвозил нас за город, чтобы показать замки и исторические здания.
А дома, в Америке, происходили перемены. Я был слишком мал, чтобы понять, почему, но атмосфера в доме становилась напряженной. Было ощущение разногласия. Отец задерживался на работе, а потом сидел допоздна в гараже. Родители общались сквозь зубы. Мама стала худой как щепка. Они с папой все меньше смеялись и все больше ругались и спорили; и в эмоциональном плане на мне это сказывалось. Я все больше и больше тревожился, поскольку считал, что родители ссорятся из-за меня. Беспечность и наивность в моем детстве быстро закончились, и на их место пришел страх, неопределенность и самокритика. Я считал, что,
