Хранители Академии. След Чайки - Броня Сопилка
А она всё-таки – совсем-совсем мурхе. Соглашаться на такое, мириться с таким, радоваться бредовейшим отношениям…
Да ни один нормальный человек...
... Я – не нормальный человек…
«Шивр! – я схватился за голову, уже без отчаяния, скорей уж с какой-то обреченностью. – Лина, скажи мне, а что думает обо всём этом Глинни?»
Осознание вылилось ведром воды на загривок. Холодной и мерзкой, как воде и положено. До сих пор я даже не задумывался, но и в снах, и в мыслях моих присутствовала лишь та Мурхе, которая Лина. А Мелкая…
Вот именно – мелкая!
Она, как младшая сестрёнка со своими заморочками, с детской любовью подглядывать или вмешиваться во взрослые дела.
Люблю ли я её, как Лину?
Да нет же! Нет! Мне она видится всё такой же маленькой девочкой, сестрой, которой у меня не было. Так я относился к ней, когда был человеком, и такое же отношение сложилось и теперь, когда я знакомился с ней заново, ещё не понимая, кто я сам. И в тоже время меня ничуть не смущало её присутствие в голове Лины… или, если уж смотреть в глаза истине, присутствие Лины в голове Глиннтиан, в её маленьком и слишком красивом теле. Я отнюдь не один раз откровенно любовался этим телом, считая саму его хозяйку ребёнком. Собственно, даже не думая о ней…
Да я ужасен, фикс ощипанный меня разбери! Я просто кошмарно омерзительная скотина!
Как может Лина меня любить?
Разве что она сама…
Сама она тоже не спешила отвечать на вопрос о Глиннтиан, углубившись в себя.
Впрочем, я наконец-то понял, почему Лина заговорила о крысе и странных зверях. И понял всю патовость ситуации с поисками моего тела. Даже будь я человеком, они, связанные волей слепого рока или нелепого случая, – являются ли они одним целым? Да, они не сошли с ума и не убили себя за эти три года – во многом благодаря деду и его пауку-подавителю, урезавшему им возможности эффектного самоубийства, – но можно ли быть уверенным, что им не сорвет крышу в дальнейшем?
И если я всё же стану человеком, как я буду смотреть в эти глаза, понимая, что где-то из них на меня смотрит Глинни – маленькая грустная девочка, в которой я всегда видел лишь сестру?
Мысли носились, как при пожаре, я сам едва улавливал суть их метаний, понимая только, что всё куда сложнее, чем мне казалось, когда я присматривался к призывно шепчущей воде и камню, или к хлипкому прибрежному деревцу, сетуя на отсутствие верёвки.
«Как ты думаешь, – попытался я связать слова в резонный вопрос, – а в твоём мире… если там могли сохранить моё тело, то есть ли шанс»…
Я не закончил мысль, Мурхе и так меня поняла.
– Нет, – она дернула щекой и поморщилась. – Я – обычная. Ни усиленной регенерации, чтобы выжить после падения, ни таинственности или намеков на инопланетное происхождение для того, чтобы заинтересовать государство. Коматозников оно содержит первые полгода, а дальше дорогое лечение ложится на плечи семьи, с настойчивыми рекомендациями прекратить мучения. Особенно, если тело сильно пострадало от травм. – Девушка хмыкнула, но как-то невесело: – Я в теме. Когда я в коме валялась малая, родители все полгода копили деньги, чтобы поддерживать меня, пока я не определюсь с тем или этим светом…
«В коме? Почему в коме? Когда?»
– Да так… – она хотела отмахнуться, кажется, но вместо этого поднесла правую руку к лицу, скрючив пальцы на манер птичьей лапки, и я заметил четыре чёрных точки между большим и указательным пальцами, как следы от укуса.
Наморщив лоб, я припомнил, когда впервые их увидел: тогда я в самом деле укусил её, правда, за палец, и от того укуса не осталось и шрама, а вот точки так никуда и не делись.
«Что это?» – в тот раз Мурхе не стала объяснять, откуда у неё эти следы, а больше мы о них не вспоминали.
– Они появились у меня, когда я впервые повстречалась котомолнией…
«С кем?»
– С Тан… с Тандеркэт, – упомянутая высунулась из плеча Мурхе рядом со мной, ощутимо электризуя мою шерсть, и хрипло мяукнула. Я даже подпрыгнул, да и Лина удивленно покосилась на Хранительницу, которая, кажется, впервые за всё время подала голос, помимо электрического треска.
Кошка, словно смутившись, сморщила нос и втянулась обратно в плечо хозяйки, лишь усы остались торчать снаружи, но и они исчезли, когда я обратил на них внимание.
«С ней? – со смешком уточнил я. И почесал свой затылок. Ногой. – Если мне не изменяет память (а она только этим и занимается последние три года), то с Тан ты встретилась позже, на Полигоне. Или…»
– Да, – Мурхе перехватила мысль до того, как я её сформулировал, – эти знаки появились у меня ещё до того, как я оказалась здесь. Меня в детстве приласкала шаровая молния, или это я её приласкала, – усы снова высунулись из плеча и игриво застрекотали разрядами. Девушка протянула к ним руку, и разряды потянулись к тонким пальцам.
Я не к месту вспомнил, как прошивали эти разряды мою кожу – во сне.
– Мы сначала довольно мило сюсюкались, – продолжала героиня моих снов, – а потом она меня цапнула. А может, она меня цапнула сразу, а сюсюкались мы уже во сне. Вернее, в коме. Почти полгода я провалялась в больнице, и врачам никак не удавалось меня «разбудить». Родители готовились поддерживать меня долго и нудно, потуже затянув пояса, а я взяла и проснулась на Новый год, за две недели до окончания срока гослечения. Шокировала врачей, немедленно потребовав мандаринку и подарок. Мы шутили потом, что я просто ленилась и притворялась. А к празднику решила: хватит дрыхнуть, мандарины без меня съедят!
Я улыбнулся, но тут же нахмурился:
«А почему «затянув пояса»?
– А, – девушка поморщилась, как на кислятину, – каждые полгода содержание коматозника становится дороже.
«Что за дикость?»
– Зато первые полгода лечение полностью бесплатно. Операции, лекарства, процедуры, всё – за счёт государства. Мы его называем гослечением. Но если надежды нет, например, через полгода комы, то государство мягко рекомендует родным не мучить душу – или что там не хочет возвращаться к жизни. В смысле, больного переводят на платный режим. Если родственников нет – так вообще сразу отключают. Да и для родственников рекомендации становятся всё
