Хранители Академии. След Чайки - Броня Сопилка
«Ха! Слыхал я, как он играет!» – скептично фыркнул я, спрыгивая с плеча на уцелевшую пока ветку бревна-лавки, и бросая внимательный взгляд девчонку.
– Когда это? – удивилась та.
«Да как мы из абсы вывалились, так он и сбрямкал».
– Что «когда»? – не понял Йож, потерявший нить беседы.
– Когда… – Мурхе зачем-то скрыла, что говорила со мной, и спросила: – Когда ты научился играть?
– А, это…
Я думал, рыжий признается, что играть не умеет. Иначе, почему свою «старушку» не взял с собой в Академию? Но он снова брямкнул по струнам, и в этот раз вышло куда лучше, чем в первый. Подкрутив колок, Йож сыграл незатейливую мелодию на одной струне, потом, вслушиваясь в звук, взял несколько аккордов перебором. И надо признать, получалось вполне приятно.
– Я в детстве играл. Мой дар был слишком необычным, и эссеты не могли его разглядеть, пока мне аж двенадцать не стукнуло. Я тогда, кстати, уже неслабо управлялся со своей силой, и устроил всем сюрприз на испытании, – парень хмыкнул, но развивать тему не стал. – А вот слух у меня всегда был хороший, и музыкальный тоже. Вот и припахал батя… – рыжий помолчал, уставившись в костер. Языки пламени отражались в его глазах, и казалось, они сами горят неистовым огнём. Смотрелось это диковато и вообще не вязалось с привычным образом рыжего разгильдяя. – «Учись,– говорит, – играть на струнах в сердцах людей, сынок!» – Ага. И старательно так опускал: «раз уж даром никаким не владеешь». Правда, я эти его мысли тоже слышал. Слух у меня был – ну, очень хороший, – меж тем рыжий начал играть.
Довольно тихо, но без неуверенности. Для того, кто не играл сотню лет у рыжего неплохо получалось. Девчонки затаили дыхание, Зорхир прищурился и склонил голову набок, словно впервые увидев или почуяв от него угрозу. У меня, как ни странно, было схожее ощущение. Хотя, возможно, только меня оно и посетило, а на водника я наговариваю. Но то, как пожирала Йожика глазами моя Мурхе, меня однозначно нервировало. Впрочем, я забыл обо всех нехороших мыслях и подозрениях, когда он запел.
Хрипловатый и тихий голос вплелся в музыку, как лента в узор.
Серый дым…
В облаках
Нет луны
Солнца нет
Потерялся весь свет
В этих серых клубах
В нем рождается страх
В нем тоски колыбель
В нём из горя метель
Из потерь океан
Но утихнет метель
и осядет туман…
Странные слова, рваный ритм, необычный тембр, пробирающий до мурашек… Всё это вызывало неоднозначные чувства: от дикой необъяснимой грусти до какого-то совсем уж иррационального, но безграничного счастья.
…растворившись в ночи
И кричи не кричи
И тоскуй или плачь
Но ты сам и палач
И спасительный свет
Ничего в мире нет
Только дым полон сил
И неведомых слов
В нем танцует любовь
И щебечет апрель.
Он погост для миров…
Он миров колыбель…
Серый дым…
По сути это не было песней, так – обрывки фраз, оплетенных музыкой, но они врывались в сердце, минуя разум, пробирая до дрожи смесью безнадеги и всеобъемлющей веры в чудо…
– Откуда эта песня?!
Мы все вздрогнули, освобождаясь от наваждения, а Йож прижал струны ладонью и тряхнул головой. Скитальцы стояли там же, где мы их видели в последний раз, Влад обнимал жену сзади, и в глазах её блестели слёзы. Песня рыжика очень живо напомнила об участи, постигшей мир Ники.
– Откуда эта песня? – повторила она дрожащим голосом.
Йож пожал плечами. Немного виновато пробормотал:
– Не знаю. Я вообще не помню песен, сто лет же не играл. Так… что в голову пришло. Я не хотел…
Ворон сверлил горе-менестреля недобрым взглядом, гласившим: «Как смел ты, ничтожный, опять расстроить мою жену? Зарою! Или заклюю!» – Или что-то другое, но точно в этом ключе.
Ники оглянулась на мужа, словно почуяв этот посыл, и успокаивающе накрыла его ладонь своей.
– Знаешь, мне кажется, эта мелодия сопровождала меня в походе по моему мёртвому миру, – Ники смотрела в огонь, и я боялся представить, что она там видит. – Я даже слова некоторые помню, правда, в основном, «и кричи не кричи или плачь, ты палач». Я слышала в ней обвинение в мой адрес, ведь это я сама покинула мир, и ничего не сделала для его спасения, хотя уже тогда обладала немалой силой. Эту песню я считала «Гимном смерти» и боялась, что просто умру, если услышу её снова. – Влад сжал жену покрепче, опасно сверкнув глазами на мальчишку, но Ники снова коснулась руки мужа, успокаивая. – Но сейчас я поняла, что у неё другое имя… это «Песнь души мира»… Этот серый дым – это она и есть – душа мира, перерождающаяся восстающая из пепла, как феникс. Теперь я уверена, это знак, что у нас всё получится, – она откинула голову на плечо мужа и коснулась губами его шеи.
И я совершенно уверен, что она вовсе не о поисках моего тела говорила, и что эти поиски на фоне её печалей такая, в сущности, мелочь…
Рыжий после этого странного случая отложил было гитару, но дамы, в том числе, и сама Ники, настояли на «продолжении кансерта». При этом мужскую половину компании, не считая ставшего вдруг причиной восхищенных девичьих вздохов Йожика, заставили готовить шашлык.
Дважды неприятная для меня ситуация.
Но я не стал ныть, хотя при упоминании жареного мяса захотелось кого-то покусать. Или лучше поджечь, солиднее как-то. Хомячьи порывы замучили. А ведь у меня был шанс мяса больше не нюхать до того призрачного момента, когда я стану человеком. Этот шанс тоже оказался призрачным. Впрочем, заниматься мясом было интереснее, да ещё и полезнее для моего психического здоровья, чем наблюдать, как тают девчонки от бренчания на гитаре и тихих незамысловатых напевов, поэтому я развернулся к мэнестрэлю спиной, живо интересуясь действиями Влада.
Он, порывшись в иных явях, выловил где-то большое полупрозрачное ведро с уже маринованным мясом.
– Полуфабрикат из Аттики? – оглянувшись, Ники пригляделась к надписям на бумажке, приклеенной к крышке, и скептически сморщила носик.
– Хочешь, чтобы я тебе добыл живого барашка, вэй? Жаждешь забить его и раздэлать?
– Нэ! – отмахнулась скиталица. – Не имею ничего против аннатурмита от Аттикских умельцев, но замариновать мог бы и сам. Хотя ладно, так быстрее. И специй всё равно нет.
Ворон криво ухмыльнулся и
