Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская
– Нет, – подумала Лушка, – Вовсе он на наших не похож. Да и одет-то как, ровно господин какой. Накидка чёрная вместо тулупа, и как не зябнет он в ней? А-а, да верно барин какой, ехал мимо. Только откуда тут барину взяться ночью, тут и дороги большой нет никакой, только та, по которой мужики наши по дрова ездят на санях…
А этот стоит и улыбается, ничего не говорит, но кажется Лушке, будто все мысли он её знает, насквозь видит. Подал он ей руку, из сугроба подняться помог. Снег с подола стряхнул.
– Что же ты, Лушенька, о такую пору тут делаешь? – снова спрашивает он, – Ноги-то застудила, небось?
А Лушка и не чувствует холода, не помнит, как в лес бежала, такой пожар в груди её бушевал, такая злоба. И сейчас вновь эта ненависть вспыхнула в сердце с новой силой.
– Валька поганая, – прошептала она.
– Что ты говоришь, Лушенька? – склонился к ней участливо незнакомец.
А Лушку и не смущает то, что имя её ему откуда-то ведомо, повернулась в порыве к незнакомцу и как полились из неё слова, будто гнойник внутри прорвало, всё-всё она ему выложила, ничего не утаила, с самых детских лет всё припомнила, как на исповеди у батюшки в храме. Да только в храм-то она давно не ходила, не было у неё больше веры Богу, в справедливость его и милосердие, давно уж душа её очерствела и закрылась. А вот сейчас вдруг так легко стало рядом с господином этим.
– Богатый он, – подумалось Лушке, – Рубаха под накидкой вон какая белоснежная, пуще снега под луной сияет, и на пальце перстень большой с камнем красным. И откуда он тут взялся?
– А я к тебе, Лушенька, пришёл, нарочно, – вдруг говорит незнакомец.
Покосилась на него Луша, в уме ли он, ежели такие слова говорит. А он в ответ:
– К тебе, к тебе. Только ты замёрзла, поди? Иди ко мне, под накидку.
Вспыхнула Луша, как маков цвет, за кого он её принимает? А она ещё душу ему излила, глупая, всё про себя выложила первому встречному-поперечному. А он и правда с недобрыми намерениями к ней пришёл. Незнакомец же взял её за руку да притянул к себе, прижал так, что дух спёрло, крепко-крепко, взмахнул рукой, на миг показалось Лушке, что не накидка в воздух взметнулась, а огромное чёрное крыло, и укрыл её всю с головы до ног той накидкой. Жаром обдало Лушку, пахло от незнакомца так непривычно и волнующе – не махоркой да луком, как от деревенских парней, а душистым чем-то, терпким, манящим. Руки у него были сильные, горячие. И пропала Лушка, забыла и страх, и стыд, и сомнения все свои. А накидка то и точно тёплой какой оказалась, а на вид тонкая, что тряпица, разомлела Лушка в тепле, даже будто прикорнула на груди у незнакомца. Снова стало ей хорошо, от того, что облегчила она душу, открылась этому человеку.
– А человеку ли? – вдруг встрепенулась она, но тут же мысли её вновь стали сонными, тягучими, как патока, медленными и отстранёнными.
– А не всё ли равно, кто он, – подумала она вяло, – Он первый, кто меня пожалел да приголубил, отнёсся не как к собаке.
Невдомёк ей было, что так-то и продаются души врагу рода человеческого, знает он, с чем к каждому подойти. Жадному богатство предложит, гордому похвалу споёт, нищему монет золотых отсыплет, одинокому да отвергнутому лживые слова на ушко прошепчет. Всего у него с избытком, как в роге изобилия – и красоту может дать, и дар целительства, и власть. Одного лишь нет – любви. И движет им одна лишь ненависть к людям, потому что Господь им бесценный дар дал – жизнь вечную, душу бессмертную. Её-то и брал лукавый, в качестве ма-а-аленькой платы за все те блага, что давал он нуждающемуся. Вот и к Лушке пришёл он в тот момент, когда тошно ей было так, что хуже некуда, когда душа наиболее уязвима была, и легче лёгкого было подольстить девке, да в сети свои поймать, как паук-душегубец.
– А что, Лушенька, – спросил он вкрадчиво, – Сильно ли ты желаешь наказания для Валентины?
Приоткрыла Лушка глаза, лениво, как кошка, что на печи сомлела, губы еле разлепила, до того лень было отвечать:
– Сильно, ещё как сильно! Я б её гадину…
– Что, Лушенька? – жадно спросил незнакомец.
Лушка, вырвавшись кое-как из паутины дрёмы, прошептала:
– Да чтоб закрутило её, собаку, пусть корчится, как я на снегу тогда. И огнём пусть горит, как она мою избу подожгла.
Глаза незнакомца вспыхнули и тут же погасли.
– Правильно, Лушенька, правильно, милая, нешто ты сносить должна такие обиды? Ничего, мы им покажем, они за всё ответят. Ты только поцелуй меня и я всё сделаю.
Как во сне подняла Лушка голову с груди незнакомца, подставила лицо для поцелуя. Склонился он над нею, припал жадными губами к её устам, больно стало Лушке на миг, показалось, что прокусил он острыми зубами её губу и сосёт теперь кровь, брызнувшую, как вишнёвый сок на белую рубаху. Но вновь пелена опустилась на неё и сомлела она. Никогда ещё никто не целовал её, даже Фёдор. Так только, обнимал и всё. И потому, хоть и было ей сейчас больно, но всё ж таки и приятно тоже. Как сквозь туман услышала она жаркий шёпот:
– Будешь ли ты моей, Лушенька? А я всё для тебя сделаю, что ни попросишь! Люба ты мне!
– Буду, – кивнула та в ответ, тут же опомнилась, спохватилась, – А кто ты? Звать тебя как?
– Я тот, кто тебя любит и в обиду не даст. А звать меня можешь Даниилом.
– Даниил, – повторила как заворожённая Лушка.
– Верно, – улыбнулся тот, сверкнув белыми зубами, – А теперь ступай домой, Лушенька, милая, а через недельку вновь сюда приходи, в этот же день.
– А какой нынче день?
– Пятница нынче, Лушенька, славный день.
– Отчего же?
Ничего не ответил Даниил. А Лушка в тот момент и думать забыла, что в пятницу Христа распяли…
Взмахнул Даниил своей накидкой-крылом и очнулась Лушка на своём крыльце. Стоит в тулупчике нараспашку, в полных валенках снега, а самой жарко-жарко, будто из бани только что вышла распаренная. Сердце в груди стучит, как бешеное.
– Это что же было-то со мною? – испуганно подумала она, – Привидится же такое. Неужель уснула я в лесу? И как до дому дошла? Ничего не помню.
Толкнула она дверь, вошла в избу, переоделась в сухое, чаю горячего напилась с малиной.
– Верно уснула я, точно уснула. Хорошо хоть не замёрзла там насмерть, – окончательно успокоилась Лушка и пошла в спать.
Проходя мимо небольшого тёмного зеркала, что висело в простенке, глянула она в него мельком и тут увидела, что нижняя губа её вспухла. Сердце забилось сильнее, она прижалась к зеркалу и уставилась в мутную гладь. Губа была прокушена в двух местах, словно змея вонзила в неё свои длинные и острые, как шило, зубы.
Глава 5
Топоча ногами вбежали Марьюшка с Дуняшкой на крыльцо, со смехом стряхнули друг с друга снег и ввалились в избу.
Мать руками всплеснула:
– Это где ж вы так? Ну, ровно дети малые, все в снегу.
– Да мы же отряхнулись, маменька, – со смехом ответила Марьюшка.
– Отряхнулись, как же, гляди-ко какой сугроб у порога натрясли! Ну-ка снимайте всё, да садитесь к печи греться, чаю сейчас вам налью с малиной.
Матушка ушла, а девчонки снова захихикали, всё-то им весело, всё им смешно.
– Идём ко мне в горенку, – позвала Марьюшка, – Наряды примерять!
