Непризнанный рикс - Егор Большаков
Ремул натянул льняную ферранскую тунику и штаны — не короткие, до колена, как носили в столице — Ферре, а до самых щиколоток — такие же, какие были у варваров — таветов, среди которых он был «гостем» уже третий год. Правда, сделаны штаны были не из кожи, льна или шерсти, как у таветов, а из недавно вошедшего в моду в Ферре заморского полотна — хлопка, что привозили купцы из хатту́шских земель. Эти штаны в свое время произвели среди таветов настоящий фурор, да такой, что Ремулу пришлось выписать себе из Ферры еще пару таких же — для старшего сына вождя, Хро́дира, ставшего ему за время пребывания здесь если не настоящим другом, то уж точно близким приятелем; и для самого полезного с точки зрения молодого феррана человека в племени — старого шамана-сказителя, или, как называли таких людей сами таветы, крофтмана, по имени Орто. Оба приняли эти подарки с восторгом, однако ухаживать за такой тканью умел только Ремул — поэтому Хродир использовал эти штаны только как парадные, а у старого Орто они давно прохудились, и тот посмеивался над «неумёхами-южанами, что не в состоянии даже сделать прочные портки». Ремул не обижался на друзей-варваров.
Проходя мимо единственной, не считая полки с любимыми книгами, ферранской вещи в своем доме — изящного столика с выставленными на нем фигурками родовых ларов дома Ремулов Ареогов — центурион на миг замер и слегка наклонил голову, отдавая ларам хотя бы такую дань почтения. Куда бы не занесла воля Империи офицера, дом оставался домом…
Хелена вдруг отвернулась и опустила голову.
— Что погрустнела, маленькая? — Ремул нежно взял Хелену за подбородок пальцами и приподнял голову, увидев, что по нежной щеке лесной красавицы течет слезинка.
— А тебя не заберут от меня? — во взгляде Хелены появилось напряжение, — Ильстан же возвращается… а ты же тоже… гость! — девушка отвернулась и закрыла лицо ладошками, — вдруг твои южане другого гостя привезли?
Ремул обнял ее сзади за плечи, прижался к ней широкой грудью и уткнулся носом ей в затылок — ростом Хелена была лишь ненамного ниже имперского офицера.
— Что ты, беляночка моя, — сказал Ремул, — не привезли. Я не просил замены, и не попрошу.
— А если решили без тебя? — сквозь всхлипывания спросила девушка.
— Не могли, — криво усмехнулся Ремул, — а если произошло невозможное — то я клянусь, что заберу тебя с собой в Ферру. И тот, кто мне помешает, отведает моего клинка.
— А если тебе будет мешать в этом Хродир? — хмыкнула блондинка.
— Хродиру просто в нос дам, — ответил Ремул, — по-братски.
Хелена прекратила всхлипывать, повернулась лицом к Ремулу и обняла его.
— И кем я тебе там буду? — уже более спокойно спросила она, — сколько у вас, ферранов, может быть жен? Какой по счету я буду? Или вообще — рабыней? Я же, как это по-вашему… варварка?
— Я сделаю так, что у тебя будет гражданство Империи, — Ремул как можно бережней прижал девушку к себе, — и женюсь на тебе и по ферранскому, и по таветскому закону. Перед лицом Богов Ферры и Богов и Предков Вопернов. Ты, между прочим, по нашим законам — патрицианка, так как дочь рикса.
— Всё вы, имперцы, врёте нам, бедным и наивным северянкам, — надула губки Хелена — похоже, скорее притворно, нежели искренне.
Ремул покачал головой:
— И что мне сделать, чтобы ты успокоилась?
— Я подумаю, — вздохнула Хелена, — пока обещай мне только одно. Что никогда по своей воле не оставишь меня.
— Обещаю, — сказал Ремул, накидывая длиннополую таветскую шубу, — что никогда не оставлю тебя, Хелена дочь Хельвика, рикса народа вопернов из земель таветов.
Из хижины, какую таветы называли «хус», ставшей за почти три года Ремулу домом, они вышли, держась за руки. В принципе, их отношения не были столь уж необычными — против смешанных браков не возражали ни имперские законы, требующие наличия ферранского гражданства у обоих молодоженов, но абсолютно безразличные к их происхождению по крови, ни таветские традиции, ибо таветы, жившие в своих лесах разрозненными родами и не особо большими племенами, старались сократить инцестные связи любыми возможными способами — а посему смешанные браки, даже с далекими южанами, в целом одобрялись. Нельзя, конечно, сказать, что Хельвик как-то поспособствовал развитию отношений между дочерью и ферранским гостем, но вот то, что рикс знал об этих отношениях и смотрел на них если не благожелательно, то вполне терпимо — это было однозначно и очевидно.
Необычными в их отношениях были два момента. Во-первых, Ремул, будучи молодым утонченным столичным патрицием, отчего-то не рассматривал Хелену так, как это бы делал человек его круга — то есть как временное увлечение, как экзотическую игрушку. Напротив, центурион питал к лесной светловолосой красавице самые искренние чувства, и даже отписал домой о своем желании жениться на ней. Ответ из дома пока не пришел — впрочем, Ремулу было по сути всё равно, что там считают его матера и патер относительно его, Ремула, выбора спутницы жизни. Ибо выбор уже сделан, а родня будет просто поставлена перед фактом. Вторым моментом было то, что выбор Ремула был столь решительным и безоговорочным, что ферран принял чужие для себя, но родные для невесты таветские правила — и за все два года активных отношений между ним и Хеленой ни разу не произошло то, что заставило бы вопернов говорить о «нарушенной чести невесты». Про более утонченные вещи, вполне осуществимые между любящими друг друга юношей и девушкой, таветские правила не упоминали, чем Квент Ремул Ареог, ферранский патриций, и Хелена Хельвиксдотта, дочь таветского рикса, пользовались при каждом удобном случае; то удовольствие, что научились приносить друг другу молодой, но искушенный ферран и его способная ученица, формально не нарушало варварские обычаи хотя бы потому, что, в отличие от весьма понятной «чести невесты» в этих обычаях не упоминалось.
Надо заметить, что «нетронутость» невесты строго соблюдалась не всеми таветами. Вопрос отсутствия добрачных связей у невесты волновал таветов исключительно по той причине, что у мужа не должно было возникать сомнений в происхождении его детей, ибо передавать наследство чужим отпрыскам было неправильно. Поэтому по-настоящему строго честь невесты блюли в высших слоях таветского общества, а среди простых родовичей, которым и в наследство-то особо отдать было нечего, нравы были гораздо проще и свободней.
