Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев
Нигидий участвовал вместе с Цицероном в раскрытии заговора против Республики, устроенного Луцием Сергием Катилиной.
Куда же всё делось сейчас?
«Квинтилий. И всё».
«Я слышал, как ты рассуждал об Александре».
О его болезни не знает никто. Вообще никто. Этот Луций Ферон действительно гоэс. По меньшей мере. Уж точно не рыночный пройдоха, что норовят предсказать судьбу за пару ассов.
Дрожь в пальцах и не думала униматься.
«Цена невысока».
Ну а в самом деле? Что он теряет? Семьи нет, дни почти сочтены, а там, за гранью — забвение.
Нечего терять.
— Да.
Короткое слово, а еле выговорил. Он посмотрел на Луция и повторил твёрже:
— Да. Я согласен.
А потом спросил:
— Как… это будет?
Ферон ответил не сразу.
— Когда-то здесь, на этом самом месте, стояло великое царство. Большие там жили затейники по части обрядов и договоров. Вам, римлянам, до них далеко, хоть вы и превзошли в этом деле всех, кого сами застали. А по сути, и тогда всё было совсем просто, и сейчас не сложнее. Я даю тебе вечную жизнь, Нигидий Фигул. Мне нелегко одарить тебя этим, так помоги мне.
— Как?
— Мне не нужны ни ягнята, ни козлы, ни быки, хотя бы даже и гекатомба. Отдай себя. Без остатка.
Его взгляд пронизывал насквозь. Не укрыться.
— Я даю… — прошептал Публий, — я даю, чтобы ты дал…
Ферон некоторое время молчал. А потом произнёс будничным тоном:
— Да исполнится.
Пространство вокруг странным образом поплыло, будто раздвигалось. Окружавшие стены растаяли и за ними не оказалось никакого города. Нигидий помотал головой, отгоняя наваждение, ущипнул себя, но морок никуда не делся.
Он стоял по колено в воде, посреди необъятного моря. По небосводу разлилась огненная река, окрасив волны золотом и кровью. Прямо перед ним зажглись призрачные ступени и из ниоткуда на них возникла женщина. Обнаженная, прекрасная. Её кожа странно переливалась, будто чешуя.
Женщина сделала шаг и… словно вышла сама из себя. Она медленно спускалась по ступеням, а позади остался призрак. Двойник. По крайней мере поначалу он был таковым, но потом Публию показалось, будто он различил в неясном мерцании рога и огромные кожистые крылья.
Вокруг кружились тени, размытые тёмные силуэты рогатых змей.
«Это сон. Просто дурацкий сон».
Публий крепко зажмурился, а когда открыл глаза — не было вокруг ни странного моря, ни призраков. Он сидел в той самой экседре, в библиотеке. Один-одинёшенек. Ферона и след простыл. Будто и не было никогда.
«Просто сон».
— Радуйся, Публий.
Он вздрогнул, повернулся на голос. Женский, мелодичный, приятный.
Это была она. Так женщина на ступенях.
— Кто ты?
Он с трудом узнал свой голос.
— Имя имеет власть. Ты знаешь это?
— Мне ли не знать… — пробормотал Нигидий.
— Чего ты хочешь? — спросила она с улыбкой.
— Мне уже задавали этот вопрос, — прошептал он, едва слыша себя.
— Да. И я — твоё желание.
— Я не желал тебя.
Она приблизилась. Как, он даже не понял. Будто растворилась в воздухе и вновь обрела плоть спустя мгновение.
— Я — твой сон, Публий. Засыпай. Моё имя — Керастэ. Теперь мы всегда будем вместе. Ты и я. Навсегда.
Керастэ — рогатая змея.
Его веки медленно наливались свинцом. Он не мог встать, не чувствовал ног. Да и если бы не так, всё равно бы не встал — вся его воля скована незримыми, необъяснимыми путами.
Женщина улыбалась, обнажив зубы. Что-то происходило с ними. Что-то страшное. Клыки удлинялись и заострялись на глазах. Публий следил за этим бесстрастно, не в силах ни удивляться, ни пугаться.
Наконец, его глаза закрылись и почти сразу вслед за этим шею пронзила боль. Она длилась всего мгновение, а потом Нигидий почувствовал, как во всём теле закипела кровь. Стремительно начали холодеть пальцы, а голову будто сдавил тугой колпак.
Разверзлась бездна и Публий полетел куда-то вниз, но страха не было, ибо невыносимая тяжесть в груди стремительно растворялась, исчезала без следа.
И это было чудеснее близости с женщиной.
Глава I. Благополучный городок
Июльские календы в консульство Луция Лициния Суры и Квинта Сосия Сенециона, Филиппы, провинция Македония
1 июля 107 года н. э.
Полная луна балансировала на самом краю черепичной крыши. Казалось, грязный желтовато-розовый диск вот-вот упадëт. Да и право слово — сейчас он был бесконечно далëк от придуманного Сафо образа женщины на сияющей серебристой колеснице, что ведëт за собой звëзды. Тут скорее уместно предположить шутку вечно пьяного медника Порфирия. Не иначе тот вырезал из листа меди диск, отбил его коряво, неровно, да запустил с крыши. А значит, он сейчас грохнется на мостовую, переполошив засыпающий город. Взорвутся лаем собаки, брызнут во все стороны перепуганные коты, сбежится на шум ночная стража. И будет это весьма некстати.
Теплая летняя ночь, словно мягкое одеяло, окутала город, погружая его в сладкий сон. Меж пушистых ветвей сосен лилась монотонная песня цикад, вдохновлённая Аполлоном. На одну половину жителей города, что происходили от тасосских и македонских колонистов, она действовала умиротворяюще. А другую, потомков ветеранов Двадцать Восьмого легиона Марка Антония, неизменно раздражала. Так уж повелось — римляне трескотню цикад не любят, эллины же боготворят.
Метробия по части отношения к сим «певицам полей, живым лирам», как звал их поэт Анакреонт, нельзя было причислить ни к первым, ни ко вторым. Разум его обычно был постоянно занят вещами, кои он почитал куда более важными и возвышенными, нежели стрёкот крылышек каких-то там древесных букашек. А нынешней ночью ему стократ было не до них. Но вот почему-то именно сейчас песня цикад звучала в его голове громче хора в театре и заслоняла собой все прочие звуки, отгоняла любые мысли.
Метробий осторожно притворил дверь, огляделся по сторонам. Сердце его билось так часто, что он всерьёз опасался, как бы оно не проломило
