Мне тебя подарили - Евгения Ник

Слава смеется, обвивает руками мою шею, и я чувствую от нее этот пьянящий запах недавнего секса. Весь мир мгновенно сужается до размеров нашей прихожей. Голову с новой силой кружит. До сих пор не верю, в то, что она здесь, со мной, осязаемая.

Подталкиваю вперед, она упирается руками и грудью в узкий комод.

— Ноги, — командую.

Слегка разводит их, открывая для меня доступ, прогибается в спине. Мокрая. Пристраиваюсь и одним рывком вхожу на всю длину ствола.

— Блять, Славка, ну какого... ты такая? — рвано у самого уха.

Вздрагивает, ковром из мурашек вся покрывается. Что-то в ответ мычит. Что? Без понятия, не разбираю слов. Долблю ее остервенело, наращивая темп все больше и больше. Придерживаю, когда кончает, подгибая ноги. Не останавливаюсь.

Прости уж, Слава, твой муж очень скучал.

— Нормально? — спрашиваю, наитупейший вопрос.

— Хорошо… Отлично… — сквозь стоны и рваное дыхание.

Улыбаюсь. Выхожу из ненасытной дырочки. Подхватываю жену на руки, несу в спальню.

— Хочу, чтобы сверху на мне скакала, — заваливаюсь на спину. — Сюда, пожалуйста, — взглядом указываю на член.

Неуверенно садится сверху, опираясь руками на мою грудь. Начинает двигаться медленно, выписывая восьмерки. Прикрываю глаза. Улетаю.

Скворечник мой, окончательно ку-ку.

Движения становятся более уверенными, резкими, страстными. Славкины стоны наполняют комнату, действуя на меня подобно алкоголю. Чувствую, как она снова приближается к пику, придерживаю за бедра, сам насаживаю ее на себя. В какой-то момент переворачиваю и оказываюсь сверху.

— Согни ноги.

Подчиняется. С каждым толчком — все громче, все отчаяннее.

Одна минута. Один пульс на двоих. Еще рывок. Еще один. И вот — она вздрагивает всем телом, выгибается в спине, издает протяжный, громкий стон. Накрывает ответной волной, внутри все сжимается, кажется, что сгораю заживо, а в следующее мгновение изливаюсь в свою жену горячим семенем и окончательно распадаюсь на части.

Ванна? Да к чертям собачьим эту ванну. Обнявшись, прикрываем глаза и мгновенно проваливаемся в сон.

Как там в рекламе шоколада было? Райское наслаждение?

Кажется, я познал, что такое настоящее райское наслаждение… И это нихуя не про шоколад…

___________

*Болливуд — синоним киноиндустрии индийского города Мумбаи, названной так по аналогии с Голливудом в Калифорнии.

Эпилог

Злат

После того как отцу предъявили обвинения, Герман еще некоторое время отсиживался в Минске. Когда вернулся, мы сразу же начали процесс передачи компании.

Как я и обещал, сорок процентов отошли Крестовскому. Родион Александрович сообщил, что ему ничего не надо, попросил передать долю его сыну, то есть моему школьному другу — Андрюхе.

Честно? Я только рад был.

Герману оставил пять процентов и должность моего заместителя. Я реалист — понимал, что он варится в компании уже много лет и знает ее “от” и “до”, а значит, он мне нужен. Остальное имущество отца, которое было записано на Германа — на продажу. Он пытался отдать мне всю сумму, но я отказался, взяв половину. Остальное, это его. Это честно. Посоветовал дядюшке, вложиться во что-то перспективное.

У меня остались пятьдесят пять процентов ООО “Альбстрой”.

Я решил больше не отбрехиваться от своего кружения.

Романцов, Зорин, Крестовский и я, вновь стали неразлучной четверкой. Более того, эти падлы (в хорошем смысле) при любом удобном случае таскались к нам с женой домой и вились около нее словно шмели у цветка. Порой бесило до скрипа зубов. Но терпел. Понимал, что им всем это нужно и Славке особенно.

С Ромом так и вовсе после Германии у них особая связь появилась, дружеская, но смотреть на это со стороны было смешно. Они постоянно цапались как кошка с собакой, а потом сами над собой смеялись. Когда ко мне подошел Ром и спросил, не против ли я, чтобы Слава работала в его гастро-театре. Честно? Прихуел. Первым желанием было подправить ему нос. И шею свернуть. И все остальное переломать. Но глядя на то, как моя жена буквально горит желанием работать, сдался.

Саню Стрельченко, с которым познакомился и сдружился, когда только начал работать в Альбе, забрал из отдела продаж, предложив ему должность своего помощника. Он сразу согласился.

Диман Агафонов все так же остается моей правой рукой. Не в рабочих вопросах, а во всех остальных. Он мой тыл. И даже больше — он тоже часть моей семьи.

Когда отец выйдет, бездомным не останется. Оказалось, часть своего имущества он переписывал и на бабушку. После произошедшего, она тут же сообщила: в своем наследстве укажет только отца.

Окей. Никто и не против.

Оговорюсь. Если он выйдет. Если доживет...

По поводу меня…

Для своей родной бабушки — я враг номер один. Сложно было утаить правду, когда я являлся одной из сторон судебного процесса.

Мама на удивление приняла легко. Ее реакции боялся больше всего. Ожидал упреков, истерик, мольбы одуматься, но ничего подобного не было. Наверное, она просто устала от той жизни, что у нее была и понимала мои мотивы. Устала от своей внутренней боли. Что еще раз убеждало меня в том, что все с ней не так плохо, как казалось… Думаю, во многом сыграло и то, что последние года отец не жил дома. Без него ее практически перестало накрывать. Еще бы, ведь рядом больше не было мужа со следами помады на рубашках, ароматом женского парфюма или СМСками посреди ночи.

Она будто бы потихоньку возвращалась к себе прежней. Занималась своим любимым садом, йогой, встречалась с подружками, проводила тихие вечера с книгой. И… к нам зачастил ее чертов психолог Виктор.

Подозревал, что между ними что-то назревало. Пришлось провести с профессиональным мозгоёбом беседу. Виктор поклялся, что никаких проблем не доставит и его чувства самые что ни на есть чистые.

— Если мать уронит из-за тебя хоть одну слезинку, Виктор… — похлопал его по плечу. — То ты труп. Не огорчай меня.

Насчет Рады… Тоже все сложно было. Мелкая сначала пришла в шок, не разговаривала со мной месяц. Потом сама приехала. Обняла и проплакала на моём плече всю ночь. Простила. Она, как и я, годами наблюдала весь армагедец, знала и понимала о сущности отца, сама страдала в этом болоте, но… Не так-то просто оказалось принять. Умничка. Приняла.

В зале суда отца каждый раз срывало. Он кричал, угрожал, обвинял меня в предательстве. Говорил, что позорю семью и что я не его сын. В его словах и глазах я видел не гнев, а растерянность. Ему было страшно. Лишиться свободы, всего, чего он так упорно добивался. Он думал, что