Меня проиграли миллиардеру - Мэри Ройс
Слезы настигают нас одновременно, и мы бросаемся друг к другу, пытаясь с помощью крепких объятий смыть все те годы, которые много лет росли между нами горьким одиночеством. Я знаю, ей тоже было одиноко. Чувствую это по тому, как тонкие пальцы сжимают мою кофту, показывая, насколько сильно она нуждается во мне. И этот жест для меня важнее всего на свете.
47
— Расскажи, какой она была?
— Мама? — уголки моих губ невольно дергаются вверх, а пальцы неспешно расплетают густую золотистую косу. — Теплой, как парное молоко, а еще пахла медом, сиренью и крыжовником. Она бы тебе понравилась. Мама… — мои пальцы замирают, — мама была замечательной женщиной. Просто ей не повезло с мужем. — Пауза, после которой я снова начинаю перебирать золотистый шелк волос. — Как и нам не повезло стать его дочерьми.
— Именно так я себе ее и представляла, — после короткой заминки отвечает Аина, явно не желая обсуждать нашего родителя. Но у меня слишком много вопросов.
— Отец навещал тебя?
— Нет, по крайней мере, я этого не помню.
— А ты знала, что у тебя есть сестра?
Аина запрокидывает голову и, улыбнувшись, падает спиной мне на грудь, позволяя убаюкивать ее на ковре в комнате. Мне нравится, как она тянется ко мне. Такая же светлая и теплая как мама. И даже непростое детство не смогло изменить этого.
— Мне никто не говорил об этом, но однажды мы с девочками пробрались в архив, где хранились папки с нашими делами. Так я и узнала, что помимо меня у отца есть еще одна дочь. Но я не знала, жива ты или нет, там было просто написано, что я второй ребенок. Вторая девочка. — Тихий вздох. — В интернате было многих таких как я, кого в младенчестве отдали на воспитание гувернанткам. Никто из девочек не знал, откуда мы родом, есть ли у нас семьи, сможем ли они куда-то вернуться, когда нас выпустят из той тюрьмы. Мы действительно считали это место тюрьмой, и каждая из нас верила, что это было не навсегда, что когда-нибудь мы увидим другой мир, где не будет жестких правил и строгого расписания. И там будут другие люди, добрые и ласковые, люди, способные заботиться и любить. Я никогда не знала ничего подобного, а так хотелось… ведь понимала, что любовь есть, я читала о ней в книгах. Знаешь, какая у меня самая любимая? «Маленькие женщины», про сестер, их характеры и непростые судьбы. Читая эту книгу, я всегда думала о тебе, представляла, как ты выглядишь и даже находила тебя в одной из героинь. Так сильно мне хотелось увидеть тебя… — Я крепче прижимаю Аину к себе и утыкаюсь губами ей в макушку, она тоже пахнет медом. — Ты читала ее? — Качаю головой. — Очень зря, это книга о любви, разочарованиях и печали. О взрослении и переживаниях. О чувствах и о семейных ценностях. Именно она помогала мне абстрагироваться от ситуации и ужаса того места, в котором я провела всю свою осознанную жизнь. Ты бы знала, какие противные старухи нас растили и учили, мне кажется, они даже не умеют улыбаться. А если мы пытались перечить им, нас наказывали, лупя тонкой дощечкой по костяшкам пальцев. И это в двадцать первом веке, — фыркает она, дергая плечами.
— У них нет сердца. Ты не должна была находиться среди таких жестоких людей, — шепчу ей в волосы, пытаясь близостью сестры подавить нарастающую в груди бурю. Я жила среди жестоких мужчин, Аина среди жестоких женщин… Во сколько лет она впервые узнала, что такое насилие? В три? Пять? Десять? Нет, хватит… Все это в прошлом, никто больше не получит ее.
— Ну, в такой жизни есть и плюсы, я могу говорить на пяти языках. — Аина выбирается из моих объятий и начинает демонстрировать мне свои познания во французском, английском, арабском, немецком и японском. Потом, не умолкая, сестра помогает снять эластичный бинт и нанести мазь на мою поврежденную ногу, все также рассказывая о своей жизни, а я, не имея желания прерывать ее, впитываю в себя все до мельчайших подробностей, радуясь тому, что, несмотря на превратности судьбы, эта девочка осталась сильной, жизнерадостной и открытой для всего мира, а главное для меня.
Жестокость не смогла отпечататься на ее сердце и заморозить его, как это случилось со мной. Такие разные и все равно самые близкие, как две капли воды одного большого озера, которым была наша мама.
Так мы и засыпаем, не добравшись до кровати. Просто лежим на полу, разглядывая потолок под рассказы то о ее буднях, то о моих, а заканчиваем сказками на иностранных языках, которые мне пересказывает Аина.
Сейчас я впервые не думаю ни о чем, что могло бы потревожить меня, не терзаю себя переживаниями и даже не скучаю по Роме. Будто все, что было до этой встречи, перестало существовать. Сегодня я засыпаю под голос родной сестры с одной лишь мыслью — она рядом. Несломленная. Хрупкая, но храбрая. Дающая надежду на будущее, в котором я увижу ее счастливой. А я… я уже счастлива.
* * *
Внезапно подступившее чувство тошноты вынуждает меня вырваться из сна и, едва поднявшись с пола, я тут же пускаюсь в туалет, прихрамывая на одной ноге.
Только склонившись над унитазом от того, как выворачивает мой пустой желудок, я начинаю испытывать странное облегчение и в то же время слабость.
Дрожа, вытираю рот тыльной стороной ладони, а потом усаживаюсь на пол и опираюсь спиной о стену, на какое-то время зависая в тревожных мыслях.
О. Бог. Мой.
Нет… Мотаю головой, подтягивая колени к груди.
Этого просто-напросто не может быть.
А когда начинаю судорожно подсчитывать даты своего цикла, мое сердце окончательно сбивается с ритма и ухает куда-то в желудок.
Господи…
У меня уже неделя задержки, и я бы не поддалась панике, ведь мои месячные нерегулярны, вот только необъяснимое чувство тошноты, которое не проходит уже четвертый день, добавляет остроты всей этой ситуации.
Мои пальцы острее впиваются в ладони,
