Бракованные - Наталия Анатольевна Доманчук

- За что ты так его? Катя, я же просила! – отчитывала Садистку Кэт хозяйка борделя.

- За то, что пришел весь такой довольный, сладкий, красивый до тошноты. Представляешь сколько горя он принес девушкам, которые его любили? Таких красивых нельзя рожать. Надо убивать в утробе. Никому он счастья не принесет. Хотела бы его убить, но знала, что у тебя проблемы будут. Получил сполна. Так ему, скоту, и надо.

Это был первый и последний урок для Димы, когда он позволил себе такое унижение. Далее все пошло́ по наклонной – он разбивал сердца девушек с облегчением. Вы так ко мне? И я к вам так. Он получал от этого огромное удовольствие. Чем сильней в него влюблялись, тем больней он им делал. Непередаваемое ощущение власти, безнаказанности, вседозволенности. Очередное разбитое сердце – очередная победа, триумф, восторг.

Давид тогда очень сильно обиделся на друга. Он искал его целую неделю, обошел все притоны в городе, поднял на уши милицию и потратил почти все свои деньги на это.

Уезжали они с пустыми карманами и не разговаривали все дорогу.

В Москве уже Давид потеплел, спросил друга:

- На что жить будем?

- Я возьму академ, пойду работать, а ты продолжишь учебу. Кто-то из нас в команде должен выучиться и быть образованным.

- Хрен тебе, - грубо ответил друг, - учиться продолжим оба, а по вечерам будем работать. Я все сказал!

Это было первое «Я все сказал!» Потом Дима уже знал, что если друг говорит эту фразу, то с ним лучше не спорить, сделает так и ни за что не уступит.

Дима открыл глаза и посмотрел на Алену. Она крутила вилкой в пирожном.

Он присел возле нее, взял за руку.

- Я не хочу с тобой делать то, что делал с другими женщинами, понимаешь?

- Нет. Ты ведь целовал других?

- Это было давно. Совсем не помню, как.

- Ну хорошо, вот, например, грудь ласкал им?

- Никогда.

Она очень удивилась:

- Как это? Это же самое ну… элементарное… А там? – она опустила взгляд в пол.

- И там никогда и никому.

Она тяжело вздохнула, подумала, потом еще спросила:

- Ну хорошо, но вот минет. Я же не первая.

Тут он рассмеялся:

- Нет, родная, ты не первая, но ты все делаешь по-другому.

- Как это? Не понимаю…

Он закрыл глаза, улыбнулся, подвинулся к ней близко, приобнял и на ухо прошептал:

- Ты его покрываешь маленькими, нежными поцелуями, гладишь, трешься… а они… - он зарылся носом в ее волосы, - они его пытались засунуть в рот целиком.

Она чуть повернула голову и коснулась губами его носа:

- Но ведь он огромный, как это возможно?

- Невозможно, - засмеялся Дима, - но это не мешало им пытаться, давиться, обливаться слезами, но все равно пытаться.

Она дотронулась губами к его и тихо спросила:

- А женщины с анальными пробками в заднице у тебя были?

Он рассмеялся, нежно поцеловал ее и заметил, как дрожат ее губы.

Чуть отстранился, чтобы убедиться, что это действительно то, о чем он подумал, а она резко прильнула к нему и он почувствовал, как она дрожит от возбуждения.

- Ничего себе. Это тебя так мои рассказы завели?

Она немного поерзала на диване и прикрыла глаза.

Дима пересел на стул напротив.

- Специально отсел? Чтобы я так сидела, и сама мучилась? Поехали домой, а?

- А торт? – он расплылся в улыбке.

Как же ему нравилось сейчас наблюдать за ней: она ерзала попочкой, иногда выгибаясь, опускала глаза, тяжело дышала и прикусывала нижнюю губу.

Алена взглянула на торт.

- Домой хочу. И поскорей, а то не доеду.

Какая-то сумасшедшая волна возбуждения накрыла его. Он сглотнул, расставил ноги чуть шире и пододвинул к себе тарелку с пирожным.

Она подняла на него умоляющий взгляд, и он чуть не ослеп от этой красоты:

- Как ты прекрасна!

Алена облизала пересохшие губы:

- Издеваешься, да?

- Нет. Правда. Нет ничего прекрасней чем любимая возбужденная женщина.

Она поднесла чашку с чаем к губам, отпила, эти движение до чашки и после, когда она поставила ее на стол, дались ей очень тяжело.

- Саблин, - сказала она грозно, - если ты сейчас не сядешь рядом…

Он ее перебил:

- Саблина. Я не сяду. Я ем торт, - он попробовал закинуть ногу на ногу, но возбуждение не позволило ему это сделать, поэтому он опять расставил ноги, выдохнул, взял в руки вилку, и стал ковырять бисквитное пирожное, разглядывая Алену.

Она продолжала смотреть в пол, прикрыла глаза, опять облизнула пересохшие губы.

- Это очень красиво. Правда.

Она подняла на него взгляд, потом отпустила и сказала:

- Ты сейчас обижаешь меня. Если бы я знала, что ты меня хочешь я бы все на свете сделала, чтобы удовлетворить.

- Я делаю сейчас тоже самое, - Дима улыбнулся.

- Пытаешься поиметь меня взглядом?

- Именно. Возбудить. Недоступностью. Работает?

- Нет.

Он отложил вилку, привстал со своего стула, сел возле нее на диванчик, она резко прильнула к нему, уткнулась носом в шею и сильно сдавила руку. Он обнял ее за талию и чуть потянул к себе, она вся выгнулась, медленно вернула ягодицы на диван, он еще раз ее притянул, она резко свела ноги, тихонько застонала ему в ухо и задрожала, крепко сжимая его запястье.

Когда ее дыхание восстановилось она тихо произнесла:

- Мне так стыдно. Я вела себя как капризная девчонка. Прости.

Он еле сдерживал себя от возбуждения:

- Это было потрясающе. – Он притянул ее к себе, а она опять выгнулась и сказала:

- Дима, едем скорей домой, эта штука в заднице не дает мне спокойно дышать. Я больше никогда ею не воспользуюсь.

Он встал, прикрывая возбуждение пиджаком, подал ей руку, вытащил из кошелька деньги, положил под блюдце, обнял Алену и повел к выходу.

- Еще как воспользуешься! – прошептал ей в ухо, и она рассмеялась.

На заднем сидении автомобиля она чуть расслабилась, откинулась на сидение и закрыла глаза.

Дима сидел рядом, тоже сначала решил угомонить свое напряжение и прикрыл глаза, но потом взглянул на нее и больше не мог отвести взор. Его самого уже трясло