Бесит в тебе - Ана Сакру

— Т-ш, я только поговорить, — нашептываю ей ласково, сгребая в охапку и растягиваясь рядом на узкой постели.

Впрочем, после верхней полки в купе, это целый траходром. Черт… Зря я об думаю так, усилием воли глушу подобные мысли.

Только они не глушатся.

Потому что Лиза в какой-то тонкой ночнушке, теплая, мягкая и душистая. Лугом пахнет, зубной пастой и шампунем, длинные волосы влажные, горячее дыхание оседает прямо на моем лице.

— Ванечка, уйди, отец нас убьет, — беззвучно причитает Лиза, а сама обнимает меня за шею и гладит по волосам. Женские пальцы забираются в короткие кудри на затылке, ласково наматывают.

— Будешь шуметь, и точно убьет, — ворчу я, с головой накрывая нас одеялом.

Тискаю, торопливо задирая просторную рубаху — ночнушку. Под ней только трусики… сминаю попку, впечатывая ее бедра в себя. Кровь закипает моментально, отрубая все сложные мыслительные процессы. Нет, мы не будем, но потрогать то можно?!

— Ва… м-м-м… — мычит Лиза, не договорив, потому что я целую ее в губы, мешая.

Проскальзываю языком ей в рот, и она обмякает. Сама ложится на спину, не мешая уже себя трогать. Нежно отзывается, гладя своим язычком мой, не стискивает больше бедра, давая мне беспрепятственно потрогать ее там. Провожу ребром ладони, вдавливая ластовицу между губок, ткань быстро становится влажной, Лиза тихонечко всхлипывает, выгибаясь в пояснице. И судорожно длинно выдыхает, когда, целуя ее шею, рисую пальцами по мокрым уже трусикам. Крепче сжимает мою голову обеими руками и отрывает от себя.

— Вань, говори и уходи уже, — жалобно, сбивчиво шепчет.

— Не нравится? — сжимаю в горсть ее между ног.

Сам чувствую, что борщу, что она права, но как тут удержаться!

И, если честно, эти запретные ощущения, что мы сейчас что-то непозволительное делаем, только пьянят еще сильней. Сердце колотится в груди как бешеное. Каждая секунда как целая жизнь.

— Бесишь… — беспомощно артикулирует Лиза и целует меня в уголок губ, — Вообще я злилась на тебя, — предъявляет шепотом.

— За то, что сказал, когда из поезда выходили?

— Да, — гладит меня по лицу.

Зрение уже адаптировалось, и я вижу, как мерцают в темноте ее глаза. Смотрим друг на друга, чуть не касаясь носами.

— Я совсем не то имел ввиду, — тихо-тихо ей говорю.

— Я уж поняла… — улыбается, сверкнув во мраке белыми зубами, — Ты сегодня… Мне даже стыдно иногда за папу было, — шепотом признается, — Ты его прости! Я, если честно, думала, что он больше на меня нападать начнет. Это же я сделала не так, как он учил, а ты то тут причем.

— Ну на меня нападать проще, я для него хер какой-то с горы, — хмыкаю тихо, — А тебя то он любит. И его легко понять…

На это Лиза смущенно довольно смеется. Тихо-тихо так, но искренне. Не удерживаюсь и снова целую монашечку свою. Не противится, размыкает губы, ласково трогает своим языком мой. Сладко… В паху болезненно ломит… И кровать у нее совсем не скрипит. Если вот ее сейчас спиной повернуть к себе и на бок, это же тихо будет?

— Ванечка, а ты меня любишь? — дрогнувшим шепотом спрашивает Лиза, прерывая поцелуй.

— А ты меня? — бодаю ее лбом.

— Ахах, так нечестно, Чижов! — беззвучно хихикает.

— Сама ты Чижова, — ворчу, зацеловывая ее улыбающееся лицо, — … Скоро…Будешь…

Снова подминаю под себя, думая, что на боку все-таки стоит попробовать. Только презиков с собой нет… Но мы ведь в общине, в натуральной, так сказать, среде… Так что уважим традиции предков и сделаем по старинке — вовремя вытащив…

Скрип двери, заставляет, вздрогнув, замереть и все, что можно, разом опасть. Сердце останавливается, отказываясь биться.

— Дочь, не спишь? — басит Лука Тихонович, прикрывая за собой дверь.

— Сплю, пап, очень! — хрипит Лиза со страха не своим голосом.

Чувствую, как она деревенеет в моих руках. Впрочем я и сам от напряжения превращаюсь в доисторическую окаменелость.

— Да я быстро, только поговорить, — уверяет тятище, — Где у тебя тут выключатель… — слышно, как шарит рукой по стенке.

— Не надо! — пищит Лиза, высовывая голову из-под одеяла, — Не включай, я не засну потом!

— Хм, ладно… — сдается Лука Тихонович, и пол начинает поскрипывать под его грузными приближающимися шагами.

Я устал не дышать. И не представляю, что делать!

Его глаза сейчас привыкнут к темноте, и тогда он сразу поймет, что не может одна его маленькая Лиза быть таким холмом под одеялом. Хорошо, хоть я укрыт с головой, но это ведь только в первые секунды, пока он ни видит ни черта, спасает.

— Папочка, давай потом, — жалобно лопочет моя монашечка, судя по всему, приходя к таким же как и я выводам, — Я тебя очень прошу! Я так устала! — чуть не плачет.

Но Лука Тихонович, шумно вздохнув, садится на край кровати, которая под ним, тонко скрипнув, прогибается, и… кладет свою лапищу на мою щиколотку. Ласково поглаживает через пуховое одеяло… Бл…Я улетаю в прострацию от непонимания куда себя деть. — Дочка, может не будешь так торопиться, — сжимает мою щиколотку сквозь толстое одеяло тятище, и мысленно я уже представляю, как, догадавшись, он ее с хрустом ломает, — Давай ка завтра отошлем этого твоего Ивана, а ты спокойно обо всем подумаешь. Может и присмотришься к кому. Колька Аксенов много про тебя спрашивал… хороший же парень!

Что?! Я бы подавился своим возмущением, но это будет слишком громко, так что из последних сил терплю. Лиза тихонько впивается пальцами в мое плечо под одеялом.

— Пап, я не могу, я же уже с Ваней… кхм… была… И давай завтра, ну я тебя о-о-очень прошу, — чуть ли не с подвыванием.

— Ой, да и что уж с того? — раздраженно ворчит тятище дальше, наконец отпуская мою ногу, — Ну оступилась, соблазнам городским поддалась. Это все я виноват, я! Отпускать тебя не надо было! Но мы про это умолчим, возьмём уж грех на душу. Ивана твоего и не видел пока никто, слава Господу. А Аксенов так рад будет, что, поверь, может, и не заметит. У нас же, у мужиков, как… Кхм… Не заметит короче! Поверь на слово отцу! А если и да, так времена нынче другие, молодежь вся… Я эти исповеди устал уж слушать… Это ты у меня правильная, вбивал в тебя это всю жизнь. Может не вбивал бы и не притащила бы этого сюда… Но это ты, Лизавета, такая, а другие… Ой, да что говорить…. Ну что?