Бесит в тебе - Ана Сакру

Мы ведь венчаться будем. Навсегда…Сглатываю.

Дверь в церковь открывается.

*** Лука Тихонович любезно поднял меня на рассвете.

Все домашние еще спали, а мы с ним, в гробовой тишине позавтракав овсянкой и вареными яйцами, отправились к его бородатому приятелю отцу Алексию на исповедь.

Признаться, было страшновато, и всю дорогу к церкви я скрупулезно вспоминал свои маленькие и не очень прегрешения.

Не то, чтобы прямо было что вспоминать, но наверно с точки зрения людей, живущих здесь, на мне и клейма ставить негде. И еще волновал вопрос насколько тайна исповеди у местных тайна. Этот отец Алексий не запишет все на диктофон, чтобы потом тятющу передать?

Нет, маловероятно конечно, но мало ли…

А потом я увидел самого "отца" Алексия, и все мои страхи разом испарились, так как передо мной предстал щуплый молодой мужчина в очках, с жидкой козлиной бородкой и невероятно безобидным, по-настоящему блаженным лицом. Лука Тихонович оставил нас наедине в комнатушке за престолом, сказав, что зайдет через час и пока все подготовит к крещению. Исповедь моя Лешке в итоге больше напоминала мой монолог о том, как весело развлекается в городе молодежь. Леша охал, ахал, качал головой и иногда смущенно улыбался. Под конец перекрестил меня, заверив, что все грехи отпускает и меня тоже отпускает. С Богом. Воодушевленный, я пошел к тестю креститься.

Но одушевление мое быстро сдулось, так как Лука Тихонович в темной рясе и с большим крестом на шее, стоя возле медной купели, выглядел еще суровей, чем обычно.

— Готов? — поинтересовался, хмуро взирая исподлобья.

Сглотнув, я кивнул.

— Рубаху снимай тогда. И крестик свой… Наш тебе дам.

Л-ладно. Сделал, как велели.

Сзади топтался отец Алексий. А больше, кроме нас троих, в церкви и не было никого.

Раздевшись по пояс, подошел к Луке Тихоновичу. Тот тяжко вздохнул и начал громко, завывающе читать, схватив меня за шкирку как несчастного котенка.

— Крещается раб Божий Иван…

Дальше особо не расслышал, так как меня с силой макнули в холодную воду купели. От неожиданности не успел задержать дыхание и широко распахнул глаза, чувствуя, как вода попала в легкие. Резко вынырнул, откашливаясь, тряхнул головой. Лука Тихонович в этот момент как ни в чем не бывало нараспев читал дальше.

— Во имя отца…

Рядом что-то настойчиво завибрировало. Так бы никто не услышал, но в этой звонкой тишине, окрашенной лишь голосом Луки Тихоновича, медленно тянущего каждое слово, вибрация показалась оглушающей. Отец Алексий заозирался в поисках источника звука.

— …и сына… — протянул, хмурясь, Шуйский-старший, а потом кивнул на задний карман моих джинсов.

Виновато улыбнувшись, достал свой телефон. Мельком мазнул взглядом по экрану.

Мама. Будто знает, что тут сына притапливают.

Я быстро вырубил мобильник и постарался всем своим видом показать, что готов продолжать. Вот только Лука Тихонович как-то странно застопорился.

— Ты ж ночью говорил, что не ловит, — сердитым шепотом напомнил мне Лизин отец.

Бл…Я развел руками.

— Видимо в храме связь лучше не только с Богом, — попытался пошутить.

Лицо Луки Тихоновича на мгновение окаменело, а потом он шумно страдальчески выдохнул.

— Господи, прости и сохрани, — пробормотал себе в бороду, второй раз хватая меня за шею и от души уже топя в купели.

И я даже не сопротивлялся. Первые десять секунд.

Потом все-таки замычал в воде, чувствуя, как подкатывает животная паника, и Лизкин отец тут же меня отпустил.

Я резко выпрямился, чуть не заехав макушкой ему в челюсть. В ушах шумело. Толком услышал только последнее "аминь", и Лука Тихонович надел на меня простой серебряный крестик на веревке.

— Все, с Богом иди домой. Там Снежана покормит, оденет, а мне душу облегчить надо…Да и к венчанию все подготовить. Из ЗАГСа звонили, добро дали. Подъедут, распишут вас, — забубнил Шуйский — старший, подталкивая меня к одежде, сваленной на скамью у стены, — Домой то найдешь сам дорогу?

— Найду, что тут идти, — хмыкнул я.

На том Лука Тихонович меня отпустил.

Как только вернулся в дом, Снежана сразу отправила в уже натопленную баню. А затем накормила обедом и сказала ждать ее, а она пока сбегает и костюм мне найдет.

Лизку от меня спрятали — отвели в какую-то другую избу, сказав, что так положено.

Я, развалившись на раскладушке в отведенной мне спальне, писал монашечке своей, но ни одно сообщение не было доставлено.

Вспомнив неловкую ситуацию в церкви, перезвонил матери. Разговор получился донельзя странный. Я признался, что не в городе и что пришлось срочно уехать вместе с девушкой в сторону Уральских гор. В ответ мама завалила меня тонной вопросов от "Какая девушка? У тебя есть девушка? Когда познакомишь?!" до "Какие дела? Когда вернешься?". И если бы я мог на них вот так просто ответить! Точно не по телефону…

В итоге обтекаемо выдал, что обязательно познакомлю, как только вернемся. А когда именно вернемся, я еще не знаю.

Я и правда без понятия, когда мы поедем обратно… Но очень надеюсь, что скоро!

Примерно через час после разговора с матерью пришла Снежана и выдала мне неизвестно где раздобытый костюм.

И вот я уже стою в небольшой деревянной церкви, забитой местными до спертого воздуха и чадящей духоты, и, чувствуя, как пол уходит из-под ног, смотрю на открывающуюся входную дверь храма.

Лиза переступает порог медленно. Вся в белом.

На ней кружевная фата и длинное закрытое льняное платье, определенно расшитое вручную. Не удивлюсь, если это платье одного возраста с этой церковью. И его вряд ли можно назвать модным: воротник-стойка с нашитым кружевом, узкие рукава по самые запястья, завышенная талия почти под грудью, простая юбка, украшенная узором лишь по подолу.

Но Лиза в этом вся такая… неземная, что у меня сердце перестает биться, когда вижу, как она медленно ступает ко мне, убирая с лица фату.

Поднимает на меня влажный лучистый взгляд, и я утопаю.

У нее огоньки от свечей танцуют в глазах, а мне кажется, что это ее внутренний огонь горит только для меня. В ответ в груди тоже что-то вспыхивает и трепетно сжимается.

И все вдруг кажется правильным. Таким, каким и должно у нас быть.

Я ловлю себя на том, что пронзительно, остро счастлив именно в этот самый миг, когда Лиза идет ко мне и смотрит только на меня, а ее нежное, родное лицо расплывается перед моими глазами, потому что на них выступает соленая влага.

Я этого смущаюсь, мне становится и смешно, и нервно. Тяну монашечку резко к себе и пытаюсь