Месть. Цена доверия - Лея Вестова
Но это были еще цветы. Ягодка лежала на самом дне.
Последний лист. Одна-единственная фотография. Распечатанный на фотобумаге кадр из видеозаписи. Четкое, до мельчайших деталей, изображение испуганного, заплаканного лица автомеханика. А под ним — всего одна строчка. Прямая цитата из его признания: «Станислав Игоревич Вольский заплатил мне сто тысяч долларов, чтобы я испортил тормозной шланг на машине его тестя…»
Он уставился на эту фотографию. И в этот момент его мир рухнул окончательно. Маска спала. Передо мной сидел не гений финансовых схем, не хозяин жизни. Передо мной сидел загнанный, смертельно напуганный зверь. Убийца, пойманный с поличным.
— Что… что это за цирк, Анна? — прошептал он, и его губы едва шевелились. Он попытался изобразить гнев, возмущение, но получилась лишь жалкая пародия. — Ты сошла с ума? Где ты взяла эту… эту фальшивку?
Он попытался встать. Сбежать. Но ноги не держали его. Он снова тяжело рухнул в кресло.
— Сиди, Стас, — сказала я все тем же ледяным голосом, в котором не было ни капли жалости. — Спектакль еще не окончен. Ты забыл про финал.
В этот самый момент тяжелая дубовая дверь переговорной комнаты беззвучно открылась.
Я даже не обернулась. Я знала, кто там. Я ждала их.
Стас поднял голову, и в его глазах отразился первобытный, животный ужас. В комнату вошли двое. В строгой полицейской форме. Их тяжелые, уверенные шаги по мягкому ковру прозвучали для меня самой прекрасной музыкой. Музыкой моего возмездия.
За ними, остановившись в дверях, стоял Алексей. Его лицо было суровым и печальным. Он не смотрел на Стаса. Он смотрел на меня. И в его взгляде была вся та боль и все то понимание, которое связывало нас крепче любых клятв.
Старший из офицеров с усталым, волевым лицом, подошел к столу. Он не обратил никакого внимания ни на разбросанные документы, ни на дорогих «швейцарских банкиров», которые сидели с непроницаемыми лицами. Он смотрел только на Стаса.
— Станислав Игоревич Вольский? — его голос был спокоен и официален, как протокол.
Стас молчал. Он просто смотрел на него широко раскрытыми, безумными глазами.
— Вы задержаны по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных частью четвертой статьи сто пятьдесят девять и пунктами «а», «ж» части второй статьи сто пять Уголовного кодекса Российской Федерации, — монотонно произнес полковник. — Мошенничество в особо крупном размере, совершенное группой лиц. И организация убийства двух и более лиц, совершенного группой лиц по предварительному сговору.
Второй офицер обошел стол и встал за спиной Стаса.
И тогда раздался звук. Резкий, сухой, металлический щелчок, который поставил точку в моей прошлой жизни. Звук защелкивающихся наручников.
Стас не сопротивлялся. Он обмяк. Словно из него вынули позвоночник. Вся его самоуверенность, все его высокомерие, вся его жизненная сила исчезли в один миг. Осталась лишь пустая, трясущаяся оболочка.
Когда его уводили, он обернулся и посмотрел на меня. В его глазах больше не было ничего. Ни ненависти, ни страха. Только пустота. И в этой пустоте — немое, запоздалое понимание.
Он наконец-то понял.
Дверь за ними закрылась. В комнате повисла оглушительная тишина. Я сидела во главе стола, прямая, как струна, и смотрела на город за окном. Солнце все так же безжалостно сияло. Город все так же жил своей жизнью. Ничего не изменилось.
Кроме одного.
Я, наконец, смогла вздохнуть. Глубоко. Полной грудью. Впервые за много-много месяцев. И воздух был чистым.
Глава 24
Прошло шесть месяцев. Время, которое, как говорят, лечит. Это ложь. Время не лечит. Оно лишь приглушает боль, превращая рваную, кровоточащую рану в тонкий белый шрам. Шрам не болит, но он навсегда остается напоминанием о том, что когда-то тебя едва не разорвало на части.
Моя жизнь тоже покрылась шрамами. Но я научилась носить их не как клеймо позора, а как доспехи.
Шесть месяцев. Полтораста дней, каждый из которых был маленькой битвой. Битвой с прошлым, с тенями, с собственными демонами. И я побеждала. Не всегда, не сразу, но каждый день я отвоевывала у тьмы еще один миллиметр света.
Кабинет отца больше не был мавзолеем. Я убрала тяжелые портьеры, и теперь солнце заливало его светом. Массивный дубовый стол остался — как символ преемственности, но на нем теперь стоял не портрет маленькой испуганной девочки, а яркий, абстрактный холст Лены, пульсирующий энергией и цветом.
Компания, которую Стас почти пустил ко дну, медленно, со скрипом, как корабль, вставший на ремонт в сухой док, возвращалась к жизни. Я провела чистку. Жесткую, беспощадную. Все «люди Стаса» — от купленного финансового директора до его слащавой секретарши — были уволены в один день. На их место пришли молодые, голодные до работы профессионалы, для которых репутация была не пустым звуком.
Тамара Сергеевна, моя верная, несгибаемая Тамара Сергеевна, стала моей правой рукой, исполнительным директором, и управляла оперативной деятельностью с мудростью и твердостью, о которых я могла только мечтать.
Суд над Стасом шел полным ходом. Я была там. Я давала показания. Сидя на свидетельской трибуне под перекрестными взглядами прокурора, адвокатов и присяжных, я смотрела на него. Он сидел в стеклянном «аквариуме» — и это была самая страшная ирония судьбы. Человек, который строил для меня золотую клетку, сам оказался в клетке, только из пуленепробиваемого стекла.
Он похудел, осунулся. Дорогие костюмы сменились на стандартную тюремную робу. Лоск сошел, и под ним оказалась неприглядная, серая суть. Он больше не был ни гением, ни хищником. Он был просто жалким, испуганным человеком. Когда я говорила, он не поднимал на меня глаз. Он смотрел в пол. Он не мог вынести моего взгляда. Взгляда женщины, которую он не просто предал, а которую он катастрофически, фатально недооценил.
Я рассказывала все. Спокойно, методично, без слез и истерики. Про его ложь, про вторую семью, про финансовые махинации. А когда прокурор задал вопрос о гибели моих родителей, я сделала паузу, собралась с силами и рассказала про отчет детектива, про странности в следствии. И когда в зале включили видеозапись с признанием автомеханика, я не смотрела на экран. Я смотрела на Стаса. И увидела, как он сломался. Окончательно. Бесповоротно.
Сегодняшний вечер был вехой. Концом одной эпохи и началом другой. Мы с Алексеем отмечали подписание нашего первого крупного совместного проекта. Нашего — в полном смысле этого
