Месть. Цена доверия - Лея Вестова

Наконец, на стол перед ним легла папка. Толстая, из дорогой тисненой кожи. Внутри — финальный пакет документов. Договор.

— Господин Вольский, — произнес старший «швейцарец», — здесь финальная версия нашего соглашения. Все ваши правки учтены. Прошу вас ознакомиться.

И начался его бенефис. Он открыл папку с видом хирурга, приступающего к простой, давно знакомой операции. План, который мне озвучили, гласил: «Он не будет читать. Он будет искать цифры». И он не читал.

Его пальцы небрежно перелистывали страницы, заполненные мелким шрифтом на двух языках. Я следила за его взглядом. Он скользил по преамбулам, по пунктам об ответственности сторон, по форс-мажорным обстоятельствам. Он искал суть. Свою суть.

Вот он нашел. Приложение номер три. «Финансовые условия и график транзакций». Его глаза впились в строки с цифрами. 50 000 000 евро. Он пробежал взглядом по реквизитам транзитных счетов, которые так усердно обсуждал со «швейцарцами» последнюю неделю. Все было на месте.

Затем — приложение номер четыре. «Агентское вознаграждение». 5 000 000 евро. На счет в банке Лихтенштейна, открытый на подставное лицо. Его глаза заблестели еще ярче. Это был блеск хищника, увидевшего добычу. Он нашел то, что искал. Он был настолько поглощен этими цифрами, что не заметил мелкий шрифт в самом низу последней страницы. Пункт 12.8, который мои юристы и юристы Алексея вписали туда с дьявольской аккуратностью. Пункт о том, что подписывая данный договор, он полностью признает и подтверждает все финансовые операции, проведенные им на посту генерального директора за последние три года, включая те, что указаны в отчете независимого аудита, приложенного к договору в качестве неотъемлемой части.

Он пролистал отчет аудита, даже не взглянув на него. Для него это была просто макулатура, часть бюрократической процедуры.

— Все в порядке, — сказал он, закрывая папку с легким хлопком. — Безупречная работа, господа. Я готов. На середину стола положили ручку. Тяжелую, из черной смолы с платиновой отделкой. Орудие казни.

Стас взял ее. Он повертел ручку в руках, любуясь ее блеском. Потом он посмотрел на меня. И подмигнул.

Это действие. Было квинтэссенцией всего. Его победы. Моего унижения. В нем было все: «Видишь, глупышка? Вот как делаются настоящие дела. Смотри и учись, пока я, твой гениальный муж, решаю наши проблемы».

В этот момент лед внутри меня превратился в вечную мерзлоту. Вся боль, весь ужас, вся ненависть сконцентрировались в одной точке абсолютного, нечеловеческого спокойствия.

Он снял колпачок. Легкий щелчок прозвучал в мертвой тишине комнаты, как взведенный курок. Он наклонился над документом. Его красивая, ухоженная рука с дорогими часами замерла над строкой для подписи.

Я смотрела на кончик золотого пера, зависший в миллиметре от бумаги. В этом миллиметре была вся моя прошлая жизнь. И вся будущая. Я видела лицо отца, смеющегося в парке. Я видела руки мамы, посыпающие пирог сахарной пудрой. Я видела голубую шапочку Арсения. Я видела серые глаза Алексея, полные застарелой боли.

Мир замер в ожидании последнего росчерка.

Перо коснулось бумаги.

Глава 23

Ручка коснулась бумаги, оставляя первую, уверенную линию размашистого росчерка. Стас упивался моментом. Он не просто подписывал договор — он ставил подпись под своей новой жизнью, под своим триумфом. Он сделал это. Обыграл всех: наивных швейцарцев, глупую жену, саму судьбу. Он перелистывал страницы, ставя свою торжествующую подпись на каждой из них, и с каждым росчерком его улыбка становилась всё шире.

— Готово, — выдохнул он, с удовлетворением закрывая папку. С лёгким, полным превосходства движением он пододвинул её через полированный стол ко мне. — Теперь твоя очередь, моя королева. Последняя формальность — и мы свободны.

Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и приготовился наблюдать, как я, его послушная, ничего не понимающая жена, скреплю своей подписью его гениальную аферу.

Я посмотрела на него. Потом перевела взгляд на папку. На его свежую, ещё не высохшую подпись. И не взяла ручку. Вместо этого я медленно, с ледяным спокойствием, которое напугало бы его, если бы он был способен сейчас что-то замечать, кроме блеска своего величия, улыбнулась.

— Знаешь, Стас, — мой голос прозвучал в мертвой тишине переговорной. Ровно. Бесцветно. Как голос диктора, зачитывающего некролог. — Ты всегда говорил, что я ничего не понимаю в бизнесе. Что я слишком эмоциональна и наивна для этого жестокого мира. Возможно, ты был прав. Но одному ты меня все-таки научил.

Я сделала паузу, наслаждаясь тем, как недоумение на его лице медленно, очень медленно начинает сменяться тревогой. Он все еще не понимал, но его звериное чутье уже било тревогу.

— Ты научил меня главному правилу, — продолжила я тем же ровным голосом. — Всегда. Внимательно. Читать. То, что подписываешь. Особенно мелкий шрифт.

Улыбка, все еще игравшая на его губах, застыла. А потом медленно, как тающий воск, начала сползать с его лица.

Я с наслаждением, наблюдала за этой переменой. Это было начало конца. Конец его мира.

Я взяла его папку. Ту самую, из дорогой кожи, пахнущую деньгами и успехом. И легким, почти небрежным движением отодвинула ее в сторону. Она больше не имела значения. Это был реквизит из отыгранного спектакля.

А на ее место, в центр стола, прямо перед ним, я положила свою. Простую картонную папку из «Комуса» за тридцать рублей. В ней не было золотого тиснения и шелковых лент. В ней была правда.

Он смотрел на эту папку, как на ядовитую змею. Он не хотел ее открывать. Он уже все понял. Не умом, но нутром. Тем самым нутром, которое сейчас скрутило в ледяной узел.

— Что это? — прохрипел он. Его голос потерял свой бархатный, уверенный тембр.

— Прочти, — тихо сказала я. — Ты же любишь читать документы. Особенно те, где речь идет о больших деньгах.

Его руки дрожали, когда он потянулся к папке. Он открыл ее.

Первым лежал отчет независимого аудита от «Финансовой Экспертизы». Не тот, который он купил. Настоящий. С десятками страниц, испещренных цифрами, схемами, названиями фирм-однодневок. С неопровержимыми доказательствами хищений на миллионы долларов. Я видела, как его взгляд бегает по строчкам, как лицо становится сначала белым, как бумага, а потом приобретает сероватый, землистый оттенок. Дыхание его стало прерывистым.

Под отчетом лежали фотографии. Глянцевые, цветные. Ольга, смеющаяся в парке. Маленький Арсений в смешной голубой шапочке у него на