Хродир Две Секиры - Егор Большаков

Ремул понимал, что без помощи колдуна и невесты так быстро вернуться в строй у него бы не получилось. Примером тому служили раненые и контуженные в ходе скоротечного боя за Марегенбург дружинники-сарпески, лежащие в одном из залов трехэтажного терема Таргстена, ставшего теперь теремом Хродира.

Пока Ремул вынужденно отдыхал, у него было достаточно времени, чтобы оценить и свои поступки, и свое текущее положение. Долгое время – с самого момента ухода с Хродиром – Ремул старательно гнал от себя размышления о правильности своих действий, стараясь заполнить всё имеющееся время делами. Однако сейчас дел не было – была лишь необходимость лежать, не занимаясь ничем, отчего весь накопившийся моральный груз вывалился на Ремула одномоментно, едва не придавив его своей тяжестью.

Как ни пытался Ремул отвлечь себя составлением планов на будущее, мысли о недавнем прошлом терзали его, подобно страшным меднокогтистым Эриниям. Слово «предатель» не желало покидать сознание бывшего центуриона. Только сейчас он со всей четкостью осознал, что его уход вполне мог стать именно предательством в глазах соотечественников. Он бросил службу, которую доверила ему Ферра, он оставил своих собратьев-лимессариев, честно выполняющих свой долг, он перешел на сторону... А вот тут стоп. Таветы не были врагами Ферры – во всяком случае, Хродир. Да, Хродиру было за что не любить Серпула и вообще Ферру, но никаких враждебных действий рикс против Империи не предпринимал и Ремула в это не втягивал. Наоборот, Хродир сам надел на себя жетон, формально приняв Императора как своего повелителя, пусть даже до конца не понимая смысла этого действия.

Да и можно ли считать предательством поступок, на который Ремула вынудили обстоятельства? Точнее, вынудил сам Серпул. Дать Хелене жетон для Серпула было бы пустяком – он же раздал жетоны даже десятникам вопернской дружины, что ему еще одна бронзовая бляшка... Вместо этого Серпул решил грубо отказать Ремулу – вот теперь пусть и расхлёбывает. Бывший центурион прекрасно понимал, что его уход ударит по Серпулу не меньше, чем по нему самому – если в Ферре решат разобраться в причинах произошедшего, вина Серпула всплывёт на поверхность.

Сожаления об упущенных возможностях терзали Ремула не меньше, чем вина за мнимое предательство. Он понимал, что все его старые планы на жизнь рухнули в тот момент, когда он вышел из дверей гротхуса вопернов в метель. Не всю же жизнь ему было сидеть гостем у вопернов – рано или поздно он дождался бы повышения, а связи и возможности патера обеспечили бы ему карьеру, о которой большинству его сослуживцев остается только мечтать. Кто знает – может, лет через двадцать он стал бы, например, трибуном. А через тридцать – префектом. А потом – кто знает, может, и в Сенат... Так-то он не первым Ремулом Ареогом в Сенате бы оказался, дорога туда для его рода была проторена еще с республиканской эпохи.

Но...

Хелена. Останься Ремул в Вопернхусене – и Хелену бы он больше не увидел, скорее всего, никогда. Не прижимал бы к себе ее крепкие плечи, не гладил бы ее роскошные пшеничные волосы, не замирал бы от восторга, когда она нежно касается его лица пальцами и губами, не наслаждался бы божественной красотой ее лица, не тонул бы в ее глазах цвета неба... Да плевать на Серпула, плевать на Ферру, плевать на недостижимый статус префекта – на всё плевать, когда рядом Хелена. Что там говорил Серпул, старый сластолюбец? Красивых девушек везде полно? А ему, Ремулу, не нужны красивые. Ему нужна Хелена и только Хелена.

И когда она входит в его комнату – тихо, осторожно, легко шагая по дощатому полу, чтобы ненароком не потревожить его покой; когда она садится на его ложе и кладет ладошку на щеку любимого, проверяя, нет ли у того жара; когда она ложится рядом и половину ночи прижимается к его спине, защищая от ночного холода и Духов Ночи – никакие ненужные мысли Ремула не терзают. Улетают страшные меднокогтистые Эринии, убоявшись таветской красавицы. Отступают, растворяются в ночной тьме все тревоги, и понимает Ремул, что поступил правильно.

И будь у него второй шанс сделать выбор – он поступил бы ровно так же.

«Проклятый марегский топор», – думал Ремул, – «если бы я сейчас не лежал колодой, женился бы на Хелене уже завтра...»

Рикс Хродир, владыка сарпесков, избавитель рафаров и победитель марегов, отошел после пира – или, как минимум, протрезвел – и мог обсуждать все нужные вопросы, принимая ответственность на себя. Он не меньше Ремула пил отвары, предлагаемые ему Востеном – только эти отвары помогали снять последствия не контузии, а трехдневного пира.

Надо заметить, что помощь Ремула была сейчас необходима Хродиру как никогда. Рикс сумел захватить Марегенбург, но что с ним делать дальше – было непонятно. Помня захват Сарпесхусена, Хродир сообразил отдать приказ не грабить Марегенбург, и даже проследил за выполнением этого приказа. Но сейчас рикс не мог решить, что делать с захваченным городом, полным вдов и сирот, да и с самими этими вдовами и сиротами. Фертейя говорила, что, раз уж Хродир – сарпескарикс, то и престол его должен быть в Сарпесхусене, а Марегенбург стоит разрушить; Востен и Хелена говорили, что отказываться от Марегенбурга – значит, идти против воли Сегвара, давшего Хродиру город как добычу; остальные полагались на решение Хродира – а сам Хродир понимал, что ему нужен совет Ремула. По сути, никто из ныне живущих, кроме ферранов, не имел опыта распоряжения захваченными городами, и рикс это прекрасно понимал.

Особо остро вопрос судьбы Марегенбурга встал вчера, когда Хродир, сидя в зале пира в одиночестве, разглядывал лежащую в руках секиру Таргстена и мрачно боролся с собственным похмельем. Угрюмую тишину этой борьбы нарушил грохот входной двери, и голос переступившего через порог сотника-сарпеска Гронтара. Как обычно, Гронтар выглядел грозно: пряди бороды спутаны, а свежий шрам через скулу, полученный при Утгановом холме, налит красным.

– Родич, – сказал Гронтар, – мне с тобой поговорить надо.

Хродир поднял на него тяжелый взгляд. Он недовольно поморщился – хоть Гронтар и был двоюродным братом его жены, но называть Хродира «родичем», а не «риксом», пока тот сидит на троне...

– Подходи и говори, – мрачно сказал рикс.

Сарпеск закрыл за собой дверь и приблизился к резному трону – встав гораздо ближе, чем было принято при официальной беседе рикса и сотника дружины.