Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
Здесь, главное, друзья мои, не забывать, что сей милый, преданно заглядывающий в глаза пёсик, так умильно виляющий хвостиком, стоит только зазеваться, превращается в клюнутого драными совами бешеного волка, который способен перекусить тебя пополам, словно жалкую белку.
— Старая развалина, дни которой сочтены, вчера заглянул сюда с пачкой соли, но так и не решился переступить порог.
Амбруаз, вернувшийся после того, как меня отпустили, молодец. Понимает, чем рискует.
— Он стар, но отнюдь не дурак.
— Слишком много мнит о себе, а умишка на плевок. Я пыталась привлечь его красоткой, но он даже бровью не повёл. Показать?
Мне было не интересно, но она уже нырнула в ворох зелёной шали, такой же обманчивой иллюзии, как и всё в этой каморке, кроме крупных кристаллов соли, кольцом рассыпанных на полу и удерживающих личинку в плену, первой линией моей обороны.
На свет явилась Ида. Конечно же, тоже обнажённая, пускай шаль пока что насмешливо-целомудренно прикрывала её до ключиц, оставляя открытыми лишь плечи и шею. В растрепанных волосах застряли сухие травинки.
Очаровательнейшее создание, скажу я вам. Если бы правая глазница не оставалась тёмным провалом, а в левой не вращался, совершенно не подчинявшийся хозяйке похожий на желток глаз. Смотрел он куда угодно, но только не на меня.
— Полагаю ты смогла его напугать, а не соблазнить.
— Я была сама прелесть, — голос тоже оказался голосом Иды. — Для старого стручка я даже зенки восстановила.
— Зачем это представление?
— За мной долг. Он висит на мне с тех пор, как ты принёс мальву с кладбища Храбрых людей. Плачу так.
— Не понимаю в чём суть. Хочешь, чтобы я ловил намёки? Изволь. Иду ты никогда не видела, но воссоздала с потрясающей точностью. А это означает, что когда ты показывала мне, что случилось с несчастным ботаником, то влезла в мою память и нашла там её.
Ида растянула губы в кривой ухмылке, совершенно ей не свойственной, лицо от этого исказилось, пошло волнами:
— Обмен видениями в те секунды, когда я даю тебе немножечко слюней, обоюдный. Таковы законы мироустройства. Нельзя что-то взять и чего-то не отдать взамен. Я делюсь правдой и смотрю твою правду, — она игриво подмигнула. — Поэтому я многое про тебя знаю, Раус Люнгенкраут.
Шаль съехала вниз, обнажая грудь.
— Может поменяемся? Я тебе твои грёзы, а ты мне свободу. Хочешь на время я стану ею и исполню твою мечту?
Грязная тварь.
— Предпочту оригинал. Ты показываешь её, чтобы позлить меня?
— Позлить? Подразнить? Почему вы, люди, думаете лишь сегодняшним днём? Одной секундой, следуя за возникшей в вашей голове эмоцией, не важно, что это — алчность, злость, голод, похоть.
— Ты забываешь о любви, сострадании, милосердии, заботе, доброте и многих других вещах, которые присущи нам, но недоступны твоему странному племени.
Личинка в облике Иды вытащила из глазницы золотое око, швырнула в складки шали:
— Мне скучно. Не желаю уходить в материи, которые слишком зыбки и не важны. Эта оболочка — плата тебе за мальву, ибо я сжигаю свой долг перед тобой. Но так как ты живёшь лишь днём и не видишь дальше своего носа, то ничего не понимаешь. Но моя ли эта беда?
Я хорошо успел узнать её и эти игры. В недомолвки, таинственные намёки, возможности будущего и прочее, прочее, прочее. Личинка забрасывала наживку, и Рейн предупреждал меня, чтобы я никогда не подплывал к столь манящему, привлекательному и соблазнительному червяку, ибо крючок, прячущийся за ним, уж слишком остёр, а финал предсказуем.
Тварь всегда выйдет победителем в долгих странных играх, где лишь недосказанности, да намёки, в большинстве своём лживые. Поэтому я не встану на эту тропу, как бы она не старалась. Не желаю, чтобы Личинка обращала мои мысли, память, планы и надежды против других людей. Она старше меня, я бы даже сказал — древнее, и в игре разумов победа будет не на моей стороне.
Мне хватает ума оценить собственные силы и не прыгать головой в омут, где живут чудовища.
Поэтому я не задал никаких вопросов и «Ида», вздохнув с сожалением, исчезла в шали, снова вернувшись оттуда маленькой безобидной старухой.
— Почему ты так долго не приходил? — она всё ещё надеялась на вкусную подачку, и видя, что я собрался уходить, попыталась остановить меня вопросом.
— Были дела.
Личинка заквохтала, всплеснула серыми руками с тёмно-синими обгрызенными ногтями.
— Важные дела и никак иначе. Ты провонял ими насквозь. Будь у меня глаза, они бы слезились от этой восхитительной вони. От тебя смердит не только Илом, но и магией Светозарных. Даже сейчас, после того, как твоя кровь снова обновилась, оттенок гнили никуда не делся.
— И? — удивительно, как она чувствовала.
— И ничего, — разочаровала меня старуха, не желая продолжать. — Где ты потерял своё юное чудовище, чудовище?
— Зря ты ненавидишь её. Она тебя кормит.
— Ха. Я вижу её глаза. Вот кто без сомнения пустит мне в голову пулю с запахом люпина. Я убью её, если только выберусь. На зло тебе. И ты это знаешь. Быть может, просто отпустишь меня сейчас? И тогда я никого не трону. Клянусь Сытым Птахом.
Я вышел, закрыл за собой дверь, слыша злое шипение, а потом и открытую ругань. Полагаю, сегодня ей придётся сидеть без еды, которую я принёс ей из Ила. Если я буду кормить эту тварь после её угроз, то она точно решит, что может ездить на моей шее, а моя задача лишь спрашивать её: «как далеко отвезти?»
Что-то совершенно этого не хочется.
Глава седьмая
Метка колдуньи
Риттер Конрад Рефрейр, на первый взгляд, совершенно не походил на свою дочь. Невысокий, в отличие от высоченной Иды, светловолосый, краснолицый, с лохматыми бакенбардами и ярко-голубыми глазами. Он был неуместно шумен, бесконечно восторжен, занимательно назойлив, обходительно гостеприимен и непередаваемо благодарен.
Я, признаюсь честно, пришёл в гости больше из вежливости, ибо и так поступил довольно невоспитанно, откладывая приглашение. Больше такое продолжаться не могло, так что прибыл в Великодомье, в особняк родителей Иды, где меня приняли, словно родного,
