Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

— Ты думаешь, брак решит всё? Позволит тебе стать мужем? Думаешь, замажешь свою грязь золотым кольцом? Сомневаюсь.

— Меня не интересует, что ты думаешь. Всё, что меня волнует, — это чтобы моя дочь росла в полноценной семье. В моей семье. С моей фамилией!

— Она и так в семье! В семье, где её не касается твоя грязь!

— В семье без отца? — он усмехается, и эта усмешка режет, как нож. Он тянет меня ближе, и моё тело предательски каменеет, замирая в древнем, животном ужасе. Он это замечает. — В семье, где мать живёт в постоянном страхе, что правда всплывёт? В семье, где мать не может даже о себе нормально позаботиться? Ты собралась всю жизнь бегать к брату по ночам в поисках защиты от меня? Но к кому ты побежишь, когда его не окажется рядом? Когда он будет гнить в тюрьме по моей милости?

— Ненавижу тебя!

— Я это отлично знаю. Меня интересует только дочь. Так вот… — он разжимает пальцы, отпуская мою руку. — У тебя два варианта. Первый: спокойно женимся. Через полчаса. Второй: я забираю дочь и уезжаю. Навсегда. Выбор за тобой.

Отчаяние выталкивает последнюю, жалкую попытку торга.

— Я… я согласна на общение! — быстро вытираю слёзы тыльной стороной ладони. — Ты хотел просто общаться — ладно! Но только общение и ничего больше!

— Поздно, — он качает головой, и в его глазах нет ни капли снисхождения. — Теперь я не хочу этого. У тебя есть полчаса, чтобы подумать. Если согласна на мои условия — буду ждать тебя во дворе, у фонтана. Если не придёшь… Мне будет очевиден твой выбор.

Он поворачивается, отодвигает щеколду и выходит, мягко закрыв за собой дверь. Щелчок замка звучит как приговор.

Я остаюсь одна в полутьме, среди коробок и пыли. По стенам пляшут тени от единственной тусклой лампочки. Со стороны зала доносится приглушённый смех, ритмичная музыка. Там — жизнь, радость, будущее моего брата. Здесь, в этой каморке, — конец моей свободы и начало нового, бесконечно страшного заточения. Я медленно сползаю на холодный бетонный пол, обхватываю руками колени и глухо, безнадёжно рыдаю, пытаясь заглушить звуками плача тикающие в голове секунды. Полчаса. Всего полчаса, чтобы решить, какую жизнь выбрать: жизнь в аду рядом с ним или жизнь в аду без своей дочери. И оба выбора вели в кромешную тьму.

Глава 25

Мысли метались, как затравленные звери, не находя выхода. Стать его женой? Официально? Законно? Это означало бы признать тот кошмар нормой. Пустить этого человека в свою жизнь, в свой дом, в кровать. Позволить ему быть отцом Амире не по печальной случайности, а по праву. Видеть его лицо каждый день. Чувствовать его взгляд на себе. Это была духовная смерть. Медленная, унизительная смерть всего, что я из себя представляла, всего, во что верила.

Сжав кулаки, я ударила по двери один раз — тихо, бессильно. Звук был глухим и жалким, как стук моего собственного сердца. Я прижалась лбом к прохладному, шершавому дереву. Из зала донеслись звуки тоста — громкий, радостный голос дяди, взрыв всеобщего смеха. Там праздновали жизнь. А здесь, в пыльной кладовке, я решала, какую форму смерти выбрать для себя.

Я представила лицо матери. Её усталые, добрые глаза, в которых только-только начала таять ледяная корка прошлых потрясений. Она снова училась радоваться — свадьбе сына, солнцу, будущему внучки. Что будет с её сердцем, если сегодня всё рухнет? Она не переживёт. Не переживёт двойного удара — позора Селима и потери Амиры в один день.

«Перед Аллахом ты моя жена». Эти слова жгли изнутри, как раскалённое железо, оставляя в душе болезненные, безобразные рубцы. Он был прав. Тот никах, скреплённый под угрозой смерти брата, был чудовищным кощунством, но он был. В глазах веры и, что страшнее, в глазах многих в нашем обществе, это давало ему незримые, но прочные права. А моё молчание лишь укрепило его позиции.

Мне отчаянно нужен был совет. Поддержка. Хоть какое-то слово, что я не одна. Но я была одна. Совершенно, абсолютно одна. Рассказать сейчас кому-то — значит немедленно, своими же руками, спустить курок и спровоцировать катастрофу. Он не блефовал. Я видела это в его глазах — холодный, безошибочный расчёт игрока, поставившего на кон всё и уже видящего финальную комбинацию. Противник был загнан в угол.

Я закрыла глаза, пытаясь найти опору в самом святом — в образе Амиры. Её беззаботный смех, когда она сидела у него на плечах. Её маленькая, доверчивая рука, так естественно лежащая в его большой ладони. «Он хороший, мама». Для неё он и правда был хорошим. А что, если… что, если со временем эта «хорошесть» обернётся другой стороной? Если он, сам того не желая или, наоборот, вполне осознанно, передаст ей свои тёмные принципы, свою извращённую логику силы и мести? Если его грязь незаметно просочится в её чистую душу?

Нет! Не позволю! Я не отдам её ему на растление. Если уж судьба запирает нас в одной клетке, то я буду рядом. Буду стеной, щитом, фильтром. На правах его законной жены я получу хоть какую-то возможность влиять, ограждать, защищать. Это был не рыцарский поединок, а партизанская война в глубоком тылу врага.

Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Но даже в капитуляции можно выбрать, как держать штык.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. На простое серебряное колечко на пальце — скромный подарок матери на совершеннолетие. Я сняла его, сжала в ладони. Металл был тёплым от тепла моего тела — последняя частичка прежней, нормальной жизни.

Слёзы внезапно высохли. Внутри воцарилась ледяная, гулкая пустота, как в заброшенном соборе. Решение пришло не как озарение, а как приговор, который я, будучи и подсудимой, и судьёй, вынесла сама себе.

Я подошла к маленькому, потрескавшемуся зеркалу, приклеенному на дверцу старого шкафа. В нём отразилось призрачное лицо — бледное, с огромными, потухшими глазами и синевой под ними. Я потянулась за сумочкой, нашла влажные салфетки и начала механически приводить себя в порядок. Руки, к моему удивлению, не дрожали. Я сгладила складки на платье, поправила выбившиеся пряди волос.

Я посмотрела на своё отражение. В глазах больше не было ни паники, ни страха. Только пустота и странное, нечеловеческое спокойствие загнанного зверя, который перестал метаться и замер перед прыжком.