Беспощадный целитель. Том 3 - Константин Александрович Зайцев

— По пятьдесят. Утром до занятий и вечером. Планировала и сегодня продолжать.

Сто серий в день. По три удара. Три сотни ударов ежедневно: с одной стороны, маловато для настоящего бойца, но для тихони Грейс это реальное достижение. Только за вчера она нанесла триста ударов по глиняному лицу человека, которого она хотела убить. Я не знал, радоваться или тревожиться. Впрочем, даже если и стоит тревожиться, то всё это будет потом. Сейчас у нас девять дней и слишком много работы. Она нужна мне в академии графства, а значит, она войдёт в пятёрку.

— Покажи связку, — сказал я, отступая к стене.

Алиса встала в стойку, и я тут же отметил изменения. «Вода» по-прежнему, но адаптированная: ноги шире, чем на прошлой неделе, центр тяжести ниже, руки не прижаты к корпусу, а чуть выведены вперёд. Похоже, она не просто отрабатывала то, чему я учил, — она думала и экспериментировала. С одной стороны, плюс. Боец должен уметь думать, а с другой — могла вбить в движения мусор. Ладно, проверим на практике.

Основание черепа — висок — горло. Три удара за две секунды, и все три точных. Манекен хрустнул, по глине зазмеились трещины. Связка была чище, чем раньше. Это было очень впечатляюще. Кто-то скажет: очень медленно, и я соглашусь, но не в её ситуации.

— Хорошо. Очень хорошо, — сказал я и увидел, как дрогнули уголки её губ. Я знал, что с Алисой похвала работает лучше кнута. Меня в своё время за такой удар просто не ударили бы палкой — вот и вся разница подходов. — Точность идеальная. Сила выросла. Но теперь покажи, как работаешь в движении.

— Атакуй, — сказала она, и в этих двух слогах было столько спокойной уверенности, что я едва не рассмеялся. Котёнок готов к бою, посмотрим, насколько.

Я встал в открытую позицию. Ноги на ширине плеч, руки опущены, корпус расслаблен. Со стороны — идеальная мишень. На деле — банальнейшая ловушка, которой я пользовался ещё со времён ученичества. Важно было не то, попадёт ли она. Важно было увидеть, как она думает.

Алиса не стала ждать и сразу атаковала. Молодец, усвоила, что инициатива — это её единственный шанс против любого бойца с превосходящей физикой. Первый удар шёл в солнечное сплетение: вроде бы очевидно, но точность была безупречной. Быстро, хлёстко, с правильным вложением веса. Хотя в её случае стоило выбрать другую точку для атаки. Я отклонился на пару сантиметров — ровно столько, чтобы она почувствовала, как близко была к цели. Это важно: уклоняешься слишком далеко — ученик решает, что промахнулся безнадёжно, и теряет уверенность. Слишком близко — решает, что попал, и расслабляется. Идеальная дистанция говорит: «Почти достала. Попробуй ещё».

Второй удар — левой, снизу вверх, точно в гортань. Вот теперь я видел, что это точно моя ученица. Отвратительно грязный и абсолютно безжалостный удар, но, как всегда, с нюансом. Да, это было быстрее, чем неделю назад, процентов на пятнадцать. Её Зрение помогало: она видела микродвижения моих мышц и пыталась предугадать, куда уйду. Но против меня этого было мало.

Третий. Четвёртый. Пятый. Она вошла в ритм, атакуя сериями по три-четыре удара с короткими паузами на перестройку. Техника стала чище, связки — продуманнее, и каждый удар шёл в уязвимые места, те самые, которые я размечал мелом на манекене. Плюсом стало то, что у неё наконец заработали ноги: перестала стоять на месте, меняла углы, уходила с потенциальных линий атаки. Скользящие перемещения, которые я ставил ей с первого дня, вошли в привычку. Очень хорошо для ученицы с таким коротким стажем серьёзных тренировок.

И самое интересное — она, похоже, начала инстинктивно чувствовать векторы моих ударов. Не предвидеть — именно чувствовать, тем глубинным чутьём Зрящей, которое превращает обычного бойца в оружие. Я бы сказал «прекрасно», если бы не одно «но».

Её главная проблема. Та же, что неделю назад, и две недели назад, и в самом начале. Она пряталась в зазоре между предпоследним и последним ударом в каждой серии. Крошечная пауза, на четверть удара сердца, почти незаметная стороннему наблюдателю, но для меня — как чернильное пятно на белом шёлке. В этой паузе Алиса решала: бить в полную силу или сдержаться. Каждый раз делала выбор. И каждый раз сдерживалась. Не из трусости, а из-за излишней доброты. Из того мягкого, тёплого, абсолютно губительного для бойца качества, которое не позволяло ей причинить настоящую боль живому человеку.

Глиняному лицу на манекене она наносила сколько угодно ударов. Там ненависть включалась на автомате: каждый удар был адресован тому мужчине с фотографии. Но я-то живой и настоящий. И где-то в глубине души она помнила, что я её друг. Тот, кто учит, защищает и обещал быть рядом, когда придёт время убивать. Бить друга по-настоящему она не могла.

И если раньше я надеялся, что она сама перерастёт эту привычку, то сейчас на это уже нет времени. Придётся форсировать. В моём мире таких учеников было двое на каждый десяток. Талантливых, быстрых, умных — но не способных убить. Не потому что слабые, а потому что слишком хорошие. И половина из них погибала в первом настоящем бою — потому что противник подобными сомнениями не страдал.

— Лучше, — сказал я, уходя от шестой серии. — Скорость выросла. Техника чище. Ноги наконец работают, а не стоят как два столба. Но ты всё ещё думаешь перед финальным ударом.

— Я не думаю! — Щёки вспыхнули, какая милая злость пополам со стыдом. Значит, именно этим я и буду пользоваться. Да, обидно для неё, но это пойдёт ей на пользу.

— Думаешь. Между предпоследним и последним ударом — пауза. Крошечная, на четверть удара сердца, но она есть. Ты сомневаешься, стоит ли бить в полную силу. Решаешь, не будет ли слишком больно, не покалечишь ли ты противника. Взвешиваешь последствия. — Я остановился и посмотрел на неё. — А в это время противник вбивает тебе кулак в солнечное сплетение, потому что для него эта четверть секунды — приглашение на бесплатный обед. Твои мысли делают тебя хорошим человеком, но, к сожалению, хорошие люди редко побеждают в турнирах. Там правит бал абсолютная безжалостность.

Она замерла, тяжело дыша, с каплями пота на висках. И я видел в глазах то самое выражение: она знала, что я прав. Знала и ненавидела себя за это. Потому что знание и действие — два берега одной реки,