Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— А если бы могли — помогли?
— Чтобы у тебя появился повод прогуляться к Когтеточке, что ли? Нет, конечно. Соврала, будто ничего не знаю и в первый раз такую вижу, — усмехнулась она и, поди совы проверь, когда бабка говорит правду.
— Спасибо за честность, ритесса.
— Оставь мне её. Спрошу у знакомых в университете.
— Не хотел бы, чтобы о ней знали много людей, — уклончиво произнёс я.
— Боишься, я внезапно могу её потерять по чистой случайности? Что же. Со старухами такое сплошь и рядом. Слишком мы рассеянны, — она щелчком отправила странную монету мне обратно. — Тогда ищи сам. Надеюсь, тебе не повезёт. Когтеточка не тот человек, которого стоит поднимать из небытия. От него слишком много бед всем его потомкам.
— Хочу узнать ваши мысли по поводу Птицееда, ритесса. Я гадал, как так могло случиться, что, найдя Когтеточку Оделия не получила эту руну.
— Ты знаешь мою теорию: с Когтеточкой руны не было в тот день, когда на него напали Светозарные. Поэтому он и проиграл, и девица ничего не обнаружила в старых костях. Если, конечно, она нашла кости именно Когтеточки. Что там, у мертвеца при себе было именное письмо, уцелевшее за пятьсот лет? Я скептик, Раус. Из доказательств только слова существа, которое уже было не совсем человеком.
Меня от услышанного покоробило, признаюсь я вам. Но Фрок никогда не простит и никогда не примет Оделию.
— Предположим это точно наш с вами предок. И предположим, что при нём находился Птицеед. Почему Рейн или Оделия её не взяли?
— Взяли. Они столько лет искали эту проклятую руну и внезапно оставили? Перламутровая колдунья прошла мимо вещи, которая дала бы ей нечеловеческую силу? Не смеши меня.
— Нечеловеческую силу? — не понял я. — Руны не усиливают талант колдунов. Просто служат катализатором создания магии.
Фрок посмотрела на меня, как на идиота.
— Ну, конечно, — насмехаясь, произнесла она и наконец-то опустошила рюмку, сиротливо ждавшую этой участи уже почти сорок минут. — Именно поэтому Светозарные никак не могли победить твоего предка.
— Откуда вы это знаете?
— Память поколений, — усмехнулась она. — Всё в старой библиотеке, которая сгорела в нашем прошлом особняке. Так говорят. Я склонна верить. Если это просто руна, которая не тает при использовании, то каких сов за ней была такая охота и некоторые из сторонников Когтеточки буквально сходили с ума, желая ею обладать? Так что если Рейн с женой нашли кости моего предка, то нашли и руну. И взяли с собой.
— Тогда бы Оделия использовала её в бою.
— Да. Но она понимала, что после возвращения в Айурэ её станут обыскивать. И найдут вещь, которую ей не суждено удержать при себе.
— Спрятала в Иле?
— Как вариант. Или же руна осталась у Рейна, когда он исчез. И его ненаглядная жёнушка оказалась ни с чем.
— Или Колыхатель Пучины отнял Птицееда.
— Нет. Этому Светозарному она точно не нужна.
— Хм. Морхельнкригер сказал то же самое.
— Ну, значит, мы оба правы. И я больше не хочу говорить о руне. От мыслей о ней у меня начинает болеть голова. Если и существует проклятие в мире, то оно сосредоточено в этом ненавистном миру предмете.
Я не стал продолжать. Наступали сумерки и Фридрих принёс три каштановые лампы, поставил их в разных концах стола, прогоняя жёсткие длинные тени.
— У тебя есть ещё, что сказать? — она явно устала и желала завершить беседу.
Я хотел расспросить её о Тигги, но понял, что время совершенно неподходящее и решил отложить разговор. В ближайшие недели не планирую возвращаться в Ил, а значит моё любопытство терпит.
— Нет.
— Хорошо. Тогда скажу несколько вещей напоследок. Во-первых, оглядывайся. Если думаешь, что после того, как тебя выпустили, благодаря протекции Авельслебена, ты чист, то это не так. За тобой будут приглядывать, и если ты совершишь ошибку, то окажешься в клетке.
— Знаю.
— Прекрасно. Во-вторых, оглядывайся.
— Вы повторяетесь, ритесса, — усмехнулся я.
— Я ещё десять раз повторюсь об одном и том же. Помни об Иле и о том, что он меняет людей. Даже твоя знакомая Рефрейр изменилась, побывав там. Я вижу это, хотя, наверное, не видит даже она.
— При чём тут Ида?
— Отличный пример, знаешь ли. Человек до первого похода в Ил и после, — она изобразила руками колеблющиеся весы. — Внутренние изменения в характере. Она стала жёстче, на мой вкус. Смотрит так, словно знает всё о нашем мире. По-другому улыбается. Чуть ли не дерзит. И, кстати говоря, раньше была гораздо примернее — приезжала на занятия каждую неделю. А с той встречи, когда ты привёл деву, Рефрейр меня ни разу не посетила.
— Возможно, занята.
— Возможно. Или решила, что теперь всё знает сама. Но полно о ней. Оглядывайся и следи за собой. Если поймёшь, что Ил начинает менять тебя, забудь о нём. Иначе оставишь свою девчонку сиротой. Не думаю, что она будет счастлива после потери отца лишиться ещё и тебя.
— Учту. Будет «в-третьих»?
— Клянусь совами, да. В-третьих, осенью я уезжаю. Мне не нравится, что творится в Айурэ, не нравится возня Светозарных. Мне опротивел город, он начинает душить меня, и я желаю свободы от него.
— Куда вы поедете, ритесса?
— В Нуматий, полагаю.
Я совершенно невоспитанно присвистнул. Очень неожиданно это прозвучало. Где этот Нуматий и в её-то возрасте совершать настолько долгие и тяжёлые путешествия?!
— Странный выбор.
— Обычный. Вспомню прошлое. Как встретила твоего деда. Посмотрю на мир.
— Надолго вы уезжаете?
— Лет на двадцать. Или тридцать, — небрежно бросила Фрок и пошутила: — Пока меня здесь все не забудут, включая этот проклятый город.
Звучало совершенно не оптимистично. С учётом того, что ей скоро исполнится семьдесят девять — тридцать лет звучит, как приговор. Точнее, как финальная окончательная точка, гласящая всем, кто может считать — она больше не вернётся. Или… приложит все силы, чтобы это сделать.
— Существуют серьёзные причины для такого путешествия, ритесса?
— Разве недостаточно тех, что назвала? — тонкие брови нахмурились, а голова стала трястись сильнее. — Светозарные, судя по всему, собираются
