Скиф - Оксана Николаевна Сергеева
– Не-е-е, это не про меня, – расхохотался Чистюля.
– Кир, я тебе клянусь, – запальчиво сказал Скиф, – если узнаю, что есть такая краля, сам ей приплачу, чтобы подрубила его как следует.
– Илюша, не переживай, – вступилась Лиза за Керлепа. – Если будут проблемы, придешь к нам с Евой на девичник, мы тебя научим, что надо сказать и сделать, чтоб тебе любая баба дала.
Виноградов вскинул на Лизку возмущенный взгляд:
– Лизок! Ты прекращай этот бунт! Мы его уму-разуму хотим научить, чтоб закончил со своим блядством.
– Не надо ему заканчивать, он доброе дело делает. Мари вон от депрессии вылечил. Так что мы Илюшу в обиду не дадим. Сразу нам звони, если что, – с усмешкой поддержала Ева и приобняла Илью за плечи.
– Ага, его обидишь, – посмеялся Молох.
– Спасибо, девочки. Я запомню, – Чистюля расплылся в довольной улыбке, а Скальская дополнила свою мысль важным замечанием:
– Незачем ему торопиться. Вдруг его девочка нам не понравится. Или мы ей… Вы только представьте. Как мы будем тогда общаться?
– Кстати, да, – призадумавшись, согласилась Лизавета. – Будет сидеть с постным лицом или козни какие-нибудь строить.
– Началось! – вздохнул Скиф, как рыкнул. – Вы его сейчас совсем напугаете.
Когда друзья ушли, Лиза сразу убрала со стола и встала у раковины, чтобы вымыть посуду, но Макс не дал ей этого сделать. Он разделся и утащил ее на диван, который сам же и разложил, застелив постель.
– Тебе нужна кровать. Меня задолбало диван туда-сюда раскладывать.
– Мне нужна квартира.
– Может, сначала кровать?
– Нет, кровать будет в квартире.
Макс стянул с Лизки футболку, джинсы и подмял под себя, прижавшись всем телом. На ней еще оставалось белье, но снимать не спешил. Жадно стиснул хрупкие плечи, окольцевал руками. Вжал в себя так, будто хотел впитать каждую клеточку ее тела, приклеиться, прирасти.
Лизка вздрогнула от жара его тела, от их тесного сплетения.
Скиф расслабил объятия, отпустил ее. Ловкими пальцами скользнул по ягодицам и бедрам, стягивая трусики. Потом Лиза приподнялась на локтях и Макс, заведя руки ей за спину, расстегнул крючки и, высвобождая грудь, снял бюстгальтер.
Лизка вздохнула и откинулась на спину. Макс снова навалился на нее, вдавил в постель своим тяжелым, крепким телом и сначала просто смотрел в лицо. Впивался взглядом, словно хотел запомнить каждую черточку: изгиб бровей, очертания губ, чуть вздернутый носик с россыпью веснушек. Потом склонился и стал целовать. Щеки, губы, чуть прикрытые, дрожащие веки.
Целовал, не давая шевельнуться. Вдыхал запах ее кожи, Лизке не позволяя толком и вздохнуть. Не двигаясь, не делая каких-то особых движений. Обрушив на нее всю свою силу.
Лиза задрожала под ним и крепче обхватила бедрами, чтобы чувствовать его сильнее. Его всего. Сильные руки, горячие губы. Его твердый член, уже толкающийся в нее, медленно и мучительно приятно проникающий в ее тело.
Когда вошел в нее полностью, двинуться не могла. Любила, обожала. Задыхалась, захлебывалась от удовольствия. Физически не могла шевелиться. Ни слова сказать. Стонать, дышать. Ничего не могла.
Макс приподнялся на руках, окинул взглядом ее разбитое страстью тело, распластанное под ним, безвольное. Прижался губами к ключице, к шее. Положил руку на грудь. Не смял, стиснул – положил, замер, ощущая, как сосок напрягся и затвердел под ладонью.
Глубокий вздох приподнял грудную клетку, вздрогнул живот, и Лиза застонала.
– Макс, я сейчас кончу… – выдохнула она.
– Давай, девочка моя. Я люблю, когда ты кончаешь…
Подтянул ее чуть вниз, поправил, подхватив под ягодицы. Снова толкнулся глубже, прижался к горячему рту.
Она хотела, чтобы он двигался быстрее, но он сохранял размеренный темп, который разрывал ее изнутри. Взрывал каждую клеточку, заставляя стремиться к нему. Прижиматься, отдаваться. Просить, умирать.
Лиза снова застонала ему в губы и жарко задышала от острого, ранящего наслаждения.
Нельзя так любить, что становилось больно. Каждый сантиметр его тела, члена... Нельзя так чувствовать, что темнело в глазах.
Макс снова стиснул ее, с животным желанием снова навалился. Шире раздвинул бедра, врезаясь в нее еще глубже и уже без нежности. С каждым новым толчком доводя ее до наивысшего наслаждения и слыша, как меняется ритм дыхания, как волна дрожи, скомканная и рваная, сотрясает ее тело.
По венам все двести двадцать от ее стонов, но он не останавливался, пока Лизка не обессилила окончательно.
Тогда отпустил себя, и волна горячего удовольствия накрыла и его тоже.
Лиза обняла его за плечи, отстраненно чувствуя последние резкие толчки. Голова кружилась от пережитого экстаза, сердце колотилось в горле. Дыхание, сбившись, стало поверхностным.
Ненадолго замерев, Скиф поцеловал Лизу в губы и с удовлетворенным вздохом перевалился набок. Избавил от тяжести своего тела, но не отпустил и, продолжая прижимать к себе, уткнулся лицом ей в щеку.
Лежали молча. Не хотели ничего говорить. Усталость окончательно победила Виноградова, и после секса, такого страстного и жаркого, его совсем расплющило. Лизка же боялась шевельнуться, не хотела ни жестом, ни словом, сбить то трепетное ощущение, которое всегда возникало после близости. Именно оно делало ее счастливой и успокаивало сомнения. Потом по отяжелевшим рукам и глубокому дыханию Лиза поняла, что Макс заснул. Оно и понятно, учитывая, что до этого сутки не спал. Ей было неудобно, жарко и нечем дышать, но она не двигалась.
В такие моменты, когда он был вот так близко, кожа к коже, когда слышала и чувствовала его дыхание и каждое едва уловимое напряжение мышц, думалось Лизке, что всё между ними правильно и совсем не безнадежно. Казалось, что они с Виноградовым одно целое и только ей он принадлежит.
Через время Лиза все-таки осторожно высвободилась из его рук и пошла в ванную.
Приняв душ, она натянула на себя пижаму, вернулась к Максу и присела рядом. Он лежал в том же положении, в каком Лиза его оставила. Она укрыла его одеялом и, не сумев отказать себе в удовольствии прикоснуться к нему, пригнулась и почти невесомо коснулась губами его щеки.
Виноградов крепко спал и не почувствовал, как она его поцеловала. Тогда Лиза поцеловала крепче, в губы, и провела рукой по волосам. Она так любила его. Губы, лицо, почти всегда небритое, шершавое от щетины. Любила его глаза и руки, порой, грубые. Но такие сильные и уверенные. Его тело, его запах. Знала, что нельзя так любить. Так слепо и глухо, и несмотря ни на что.
