Его версия дома - Хантер Грейвс

Я не стал повторять. Просто поднял бровь, и этого оказалось достаточно. Она, словно ошпаренная, робко подошла и опустилась на край стула, сохраняя между нами жалкие сантиметры дистанции. Дрожь мелкими мурашками пробежала по её рукам.

Я медленно, демонстративно, положил свою ладонь ей на талию. Кожа под тонкой тканью платья была холодной. Я почувствовал, как всё её тело напряглось, превратившись в струну. Затем, без усилия, но и без возможности сопротивления, я притянул её ближе, сократив дистанцию до нуля. Она вжалась в меня боком, затаив дыхание.

Но я смотрел не на неё. Я смотрел через её плечо.

Прямо на Коула.

Наши взгляды встретились. В его глазах — удивление, быстро сменившееся одобрением, а затем и чистейшим, неподдельным восторгом. Он увидел то, что хотел увидеть: своего брата. Хищника. Человека, который наконец-то перестал бороться с природой и взял то, что ему причитается.

Он медленно поднял руки в шутливом жесте капитуляции, его лицо расплылось в широкой, довольной улыбке. Он явно, почти театрально, кивнул мне, его губы беззвучно сложились в слова: «Она твоя».

Правило было нерушимым. Коул никогда не будет трогать то, что не было изначально его. А теперь она была «моей». Отмеченной. Взятой под защиту моего мнимого права собственности.

Я ответил ему едва заметным кивком, сохраняя на лице маску удовлетворённого охотника. Внутри же всё выло от бессилия и гнева. Чтобы спасти её, мне пришлось надеть его шкуру. Чтобы вырвать её из его пасти, мне пришлось притвориться, что я вожак этой стаи.

И самое ужасное было в том, что у меня это получилось. Слишком хорошо.

Я повернулся к Лоре. Её лицо было бледным, губы подрагивали. Она смотрела на меня, как кролик на удава — загипнотизированная страхом, не в силах пошевелиться.

Моя рука на её талии оставалась неподвижной, тяжёлой и властной. Я удерживал её там, на безопасном расстоянии, не позволяя себе ни на миллиметр опуститься ниже. Эта точка соприкосновения была границей, барьером, который я не мог и не хотел пересекать. Я чувствовал под пальцами тонкий стан, хрупкость, которая вызывала во мне не желание, а щемящую, почти отеческую тревогу. Ей восемнадцать, не больше. А я… я никогда не приму партнершу, которая моложе меня на столько, что между нами пролегает пропасть из двух десятилетий и совершенно разных жизней. Мысль о таком неравенстве, о такой уязвимости, была отвратительна.

Но спектакль требовал жертв.

Я наклонился к ней. Медленно, нарочито неспешно, давая ей и ему прочувствовать каждый градус сокращающегося расстояния. Мой взгляд скользнул по её щеке к мочке уха, туда, где золотистые детские волоски смешивались с запахом дешёвых духов.

Мои губы оказались в сантиметре от её кожи. Я чувствовал исходящее от неё тепло и дрожь.

— Красивое имя… — прошептал я. Мой голос был нарочито низким, обволакивающим, он вибрировал в тишине, что установилась между нами, словно заменяя собой грохот музыки. Я вложил в него всё, чему научился за годы наблюдения за Коулом — лёгкую насмешку, намёк на одобрение, тень опасности. — …Тебе идёт.

Она беззвучно выдохнула.

Я отклонился назад, чтобы видеть её лицо. На её щеках проступил румянец, глаза были по-прежнему полны смятения, но в них уже не было желания сбежать.

Я снова бросил взгляд на Коула. Он наблюдал за сценой с нескрываемым удовольствием, попивая свой виски. Его план сработал. Его ученик превзошел ожидания.

Игра в кошки-мышки только началась, и от моего следующего хода зависела не просто её честь, а её жизнь.

— Спа-си-бо... — её голосок сорвался, разбившись о внутреннюю дрожь. Она пыталась улыбнуться, но получилось лишь жалкое, нервное подёргивание уголков губ. Её взгляд метался, цепляясь за всё вокруг — за пятна на столе, за блики на стакане, за тени в углу, — лишь бы не встретиться с моим. Словно прямой контакт мог её испепелить. — Я... как... твоё имя?

Я видел, как предательски вздрагивает её кадык при каждом глотке воздуха. И представил на её месте другую. Любую из тех, что уже прошли через частную мясорубку Коула. Представил этот же испуг, умноженный на тысячу, в глазах, которые уже ничего не видят.

— Кертис, милая, — произнёс я, и мой голос прозвучал нарочито бархатно, с лёгкой, дразнящей хрипотцой, будто мы делились какой-то своей, особой тайной. Я наклонился чуть ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию, позволяя ей ощутить исходящее от меня тепло и скрытую угрозу. — А тебе какое дело? Уже решила, как назовёшь наших детей?

Стыд, смущение, дикий, животный испуг — всё смешалось в один коктейль.

— Тут так шумно, да? — продолжал я, мой взгляд скользнул по её раскрасневшимся ушам, затем медленно, оценивающе, вернулся к её глазам. Я наконец разглядел их цвет — серо-зелёный, как мутное море в пасмурный день.

— Музыка оглушает. Воздух спёртый. Не могу даже толком рассмотреть, какая ты красивая.

Я ловко поймал её взгляд и не отпускал, заставляя тонуть в этой липкой паутине лжи и игры. Её зрачки были расширены, и в их глубине читалось полное подчинение и растерянность.

— Может, выйдем подышать на улицу? — предложил я, и в голосе моём зазвучали обертоны заговорщицкого намёка. Я чуть приподнял брови, взгляд стал томным, обещающим. — Тише. Свободнее. У меня тут тачка скучает на парковке. Я обещаю, будет интересно.

Последнюю фразу я произнёс почти шёпотом, вложив в неё всю ту двусмысленность, которую только можно себе представить.

Она замерла, её дыхание застряло где-то в груди. В её глазах боролись инстинкт самосохранения и пьяное любопытство, подогретое моим спектаклем. Я видел этот внутренний поединок, видел, как страх понемногу отступает, уступая место чему-то более опасному — доверию к тому, кто казался ей сейчас меньшим из зол.

И всё это время я чувствовал на себе тяжёлый, одобрительный взгляд Коула, прожигающий спину. Он видел, как я мастерски веду свою добычу. И он аплодировал мне стоя, даже не вставая с места.

Под его прицельным взглядом, тяжёлым и одобрительным, как поглаживание по голове перед казнью, Лора покорно поплелась за мной. Её крошечная фигурка, едва доходившая мне до груди, казалась совсем хрупкой на фоне моей тени, поглотившей её целиком.

Она на мгновение оглянулась, бросив последний взгляд в сторону своих подруг. Но те уже растворились в полумраке и гуле музыки, превратившись в безразличные силуэты. Их вечер продолжился. Игрушка, которую они бросили в клетку, их больше не интересовала.

Я повёл её не к главному выходу, а к чёрному — узкому, плохо освещённому коридору, пахнущему