Его версия дома - Хантер Грейвс

Он откинулся на спинку стула, и его пальцы сжали стакан так, что костяшки побелели. В его пьяном взгляде читалось не просто отвращение, а глубокая, почти метафизическая обида на весь мир, который не мог предложить ему тот идеальный, вымышленный образ, что он выстрадал в своём больном сознании.

Он бросил на меня взгляд, и его лицо, секунду назад искажённое омерзением, мгновенно расплылось в добродушной, почти братской улыбке.

— Тебе же тоже не нравится, братан? — его голос снова стал тёплым и бархатным, будто мы просто обсуждали погоду.

Я отрицательно помотал головой, стараясь, чтобы в моём взгляде читалось то же снисходительное презрение. Я играл роль его отражения, второго хищника, с высоты своего опыта оценивающего скудность окружающего стада. Но если честно, все эти лица были для меня просто размытым пятном. Я не видел ни «пустышек», ни «шлюх». Я видел людей. Уставших, одиноких, ищущих хоть каплю тепла в этом ледяном мире.

Коул что-то ещё пробубнил себе под нос — пьяную, бессвязную тираду о «чистоте крови» и «гнилой морали». Потом, с трудом подчиняясь законам гравитации, он поднялся со стула, тяжело оперся на стол и похлопал меня по плечу. Удар был таким же увесистым и бесцеремонным, как и всё, что он делал.

— Ничего, братан, — выдохнул он мне в лицо перегаром и дешёвым виски. — Твоё одиночество тоже временно. Обещаю, найду и тебе твою малышку. Самую... послушную.

Он сказал это с таким видом, будто вручал мне ключи от рая. С искренним восторгом в глазах, помутневших от хмеля, но всё ещё пронзительных. В его извращённой системе координат это было высшим проявлением братской заботы.

Потом он развернулся и, слегка пошатываясь, направился к барной стойке, растворяясь в гуще тел и звуков.

И только тогда я позволил себе выдохнуть. Глубоко, с той самой болью, что сидела в рёбрах с тех пор, как я переступил порог своей пустой, нелепо большой квартиры.

Одиночество.

Коул считал его болезнью, которую нужно лечить, подбирая «материал» по своим лекалам. А для меня оно было проклятием, к которому я прикипел. Я ненавидел его. Ненавидел эхо в своих просторных комнатах, это молчание, которое гудело в ушах громче любого боя.

И теперь он, этот пьяный пророк насилия, обещал «вылечить» меня. Его лекарство было хуже любой болезни. Оно пахло страхом.

Женским страхом.

Я сидел и смотрел в свой стакан, чувствуя, как обещание Коула повисает в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Он нашёл мою самую слабую точку — ту самую, человеческую потребность, которую я в себе так яростно подавлял. И теперь он направит на неё всё своё больное внимание. Не чтобы помочь. А чтобы сломать и пересобрать по-своему.

Сделать бы ещё один глоток — и пусть этот бар, его пьяный хозяин, все эти притворные улыбки исчезнут вместе с сознанием. Но даже алкоголь не мог даровать такой милости. Он лишь затуманивал края реальности, оставляя в центре неизменной, жгучей пустоты.

Сквозь нарастающий гул в голове, сквозь грохот музыки, до меня добрался тонкий, робкий голосок, будто птенец, выпавший из гнезда.

— П-привет... Я... Лора...

Я медленно, будто сквозь плотную воду, поднял взгляд. Передо мной стояла девушка. Слишком молодая. Едва окончившая школу, если судить по округлым, ещё детским щекам и слишком наивному блеску в широко распахнутых глазах. Я сознательно удерживал взгляд на её лице, не позволяя ему скользнуть ниже. Видел, как её зрачки, расширенные темнотой и, возможно, страхом, скользят по моим чертам — останавливаются на шраме, на напряжённой линии губ. В её взгляде читалась не просто неуверенность — в нём была та самая, опасная искра наивного интереса к тому, что казалось ей «запретным».

...И тогда мои глаза, против воли, метнулись за её спину. У стойки бара, кучка её подружек — таких же юных, таких же размалёванных — подавляла хихиканье, наблюдая за нами. Они подталкивали друг друга, их взгляды были полны жестокого, стайного веселья. Они устроили это. Бросили самую беззащитную из своего выводка на заклание, словно на спор. И теперь ждали представления.

Мерзость.

— Слушай… — голосом уставшего ветерана, что старше этой девчонки почти в два раза, я хотел уже мягко послать ее, но…

Краем глаза я поймал движение.

Коул.

Он всё так же сидел за барной стойкой, ожидая свой очередной напиток, но его поза изменилась. Расслабленная небрежность исчезла, сменившись напряжённой собранностью хищника, учуявшего запах крови. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был прикован не ко мне, а к ней.

К Лоре.

Он изучал её с холодным, почти клиническим интересом — оценивал хрупкость костей, податливость молодой кожи, испуг в слишком широких глазах. Его губы медленно растянулись в знакомой до оскомины улыбке, но на этот раз в ней не было ни капли притворного братства. Это была улыбка голодного волка, увидевшего ягнёнка, отделившегося от стада.

Внутри всё оборвалось, сжалось в ледяной, болезненный ком. Инстинкт закричал: «Спасай!» Разум холодно констатировал: «Любое твоё движение против него — её смертный приговор. И твой тоже».

Я видел, как его пальцы постукивают по столешнице, отбивая неторопливый ритм. Видел, как его плечи напряглись, готовясь подняться. Он собирался подойти. Сейчас. Чтобы «познакомиться». Чтобы втереться в доверие своей убийственной харизмой. Чтобы увести её в ночь, из которой она не вернётся.

«Не сегодня, Коул.»

Мысль пронеслась обжигающей молнией, выжигая всё остальное — и страх, и отвращение, и жалость. Оставалась только ясная, холодная необходимость. Правила игры диктовал он. Значит, нужно играть.

Я повернулся к Лоре. Моё лицо, только что искажённое внутренней борьбой, расслабилось. Мускулы щёк привычно выстроились в ту самую, немного усталую, немного хищную ухмылку, которую я так часто видел на его лице. Я почувствовал, как маска прирастает к коже.

— Лора… — мой голос, который секунду назад готов был сорваться на предостерегающий шёпот, стал низким, обволакивающим, с лёгкой, притворной хрипотцой, выдавленной сквозь зубы.

Она вздрогнула, услышав эту перемену, и инстинктивно отступила на полшага. Идеально.

Я не стал ждать, пока её испуг перерастёт в панику. Моя рука, лежавшая на столе, плавно поднялась, и я похлопал ладонью по сиденью рядом со мной. Жест был не приглашающим, а властным. Приказом.

— Садись. Не стесняйся, — произнёс я, и в голосе моём зазвучали нотки, не терпящие возражений.

Она замерла в нерешительности, оглядываясь на своих подруг. Но те, увидев перемену в моём поведении, уже перестали хихикать. Они смотрели с замиранием