Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев
— Стража!
— Не по делу орёшь, — огорчился Палемон, — лучше цену называй.
— Стра-а-а-а…
— Цену, — повторил Палемон.
— Сто… — прохрипел белый, как известь работорговец, но потом его мысль, подстёгнутая болью, провернулась бодрее, — пятьсот…
— По рукам, — спокойно кивнул Палемон и немного ослабил захват.
— Пятьсот денариев, — повторил Дракил, не ожидавший столь лёгкого согласия.
— Я слышал, — мусорщик похлопал работорговца по плечу и отпустил его. Посмотрел на увечного надсмотрщика, перевёл взгляд на другого и посоветовал, — ты не вставай пока. Не надо.
Денег таких у него не было. Мог наскрести несколько ассов.
Толпа возбуждённо зашумела, но препятствовать творимому мусорщиком безобразию никто не решился. Тот наклонился к мальчику, который скорчился на мостовой, в ожидании новых побоев. Поднял его на ноги.
— Малыш. Ничего не бойся. Больше тебя никто не обидит. Сейчас мы уйдём отсюда, я пытаюсь помочь тебе. Ты мне, пожалуйста, не мешай. Договорились?
Мальчик дважды кивнул, шмыгнул носом и размазал слёзы по лицу. Он явно понимал греческий.
Дракил меж тем увидал пару стражей порядка, прибывших на шум. Рослые парни в паннонских шапках-пиллеях, с палками.
«Паннонский пиллей» — войлочная шапка. Самый ранний образец найден в Египте и датируется 100-м годом, а с III века это основной головной убор в римской армии. Усиливалась стальной налобной пластиной.
— Спасите! Грабят!
— Никакого грабежа. Я парня купил, — объяснил стражам Палемон.
Те одновременно кивнули. Они смотрели на всей Фессалоникее известного городского дурачка, разинув рты. Да не они одни. Все зеваки будто оцепенели от творившихся тут чудес.
— Деньги получишь в мансионе Астифила, — повернулся к работорговцу Палемон, — спросишь там госпожу Софронику. Она сполна заплатит. Да поспеши сегодня, завтра она уедет. Пусть твои люди ей купчую на парня передадут.
Дракил, видя, что стража хватать смутьяна не торопится, притих.
— Ну, мы пойдём? — спросил мусорщик у стражников.
— П-проходите, — посторонился один из них.
— Давай, малыш, поспешим, — шепнул Палемон мальчику, — а то сейчас они опомнятся и побегут за иринархом. Хлопот не оберёшься. Надо нам сегодня убраться из города.
Он потянул мальчика за руку. Люди перед ними расступались, испуганно перешёптывались.
Мальчик извернулся в сторону, куда увели его друга.
— А Тару? Как же Тару?
Палемон не ответил.
Глава III. Подземелье
Это небо, свинцово-серое, тяжёлое, низкое, не предвещало ни удачи, ни радостной встречи в конце долгого пути. Будто хмурый взгляд в спину, желавший лишь воздаяния и справедливого суда, подгонял беглеца и жёг его измученный разум злее калёного железа — «виновен».
Он не сдавался, не желал признавать чужого права судить его. Разве должно быть так, что вот они живут, дышат, смеются, поют песни, любят? Разве это справедливо?
Нет, они должны гнить в земле. Они должны умирать. Пусть сдохнут все. И пусть в их стекленеющих глазах отражается его лицо. Вот так будет справедливо.
Но они должны понимать — за что. А они не понимали. Когда кровь из очередного перерезанного горла хлестала в его лицо, он видел в глазах жертвы лишь ужас и изумление.
И вот именно это не давало покоя.
Изумление.
Он не вершил справедливый суд. Он просто убивал. И это была не месть.
Он просто забирал их еду и одежду, чтобы не сдохнуть самому. И потому его гнал этот хмурый взгляд в спину. Там, среди мрачных туч, никто не желал его победы. Никто не дарил надежды.
Он должен был умереть. Ещё там, возле остывшего тела Тиссы.
Влажный воздух наполнен запахами талого снега, прелой листвы и свежей хвои. Вода повсюду. Она струится между деревьев, порождая причудливые узоры волн, что разбиваются о чёрные корни старых елей. Затопленный лес полон звуков — громкое журчание воды перекрывает их, глушит почти все, но нет-нет да прорывается звонкая дробь дятла, или хриплое воронье карканье.
А ещё издалека долетал беспокойный, нервный пёсий лай. Это погоня.
Он не боялся собак. За два месяца голодных скитаний сначала по Мёзии, а потом по Македонии, забредая в селения, чаще всего ночью, как вор, каковым он, в общем-то и являлся, слышал лишь преисполненное ужаса гавканье, переходящее в скулёж. Он уже убедился — собаки боятся его до смерти. И потом лишь злорадно ухмылялся — ну, идите сюда.
Они не хотели, пятились, поджав хвосты и пугали охотников, заражая их своим ужасом. Но всё же с собаками, или без них, но люди нашли его и пришлось бежать в затопленный лес. Народу по его душу в этот раз собралось прилично.
Идти по мокрым корням по щиколотку в воде было тяжело. Грубые башмаки-карбатины, добытые ещё зимой, снятые с подростка, которому он без затей свернул шею, почти развалились.
Он не знал здешних мест, а люди, что гнали его на юг через затопленный разлившимся Стримоном лес, знали хорошо. И как бы не противились этой погоне их собаки, люди оказались умнее и хитрее волка.
Да и какой он волк… Глупый щенок. Не раз и не два по ночам перед ним появлялось суровое лицо Дардиолая и мрачный взгляд Молнии без слов говорил:
«Соплив ты ещё, парень, а в душе-то уже напутано».
Он огрызался:
«А в твоей?»
Збел не отвечал. Молчал, как и Датауз, что нередко стоял с ним рядом, прячась в тени:
«Оставь надежду. Лучше Молнию догоняй. Не догонишь — просто на север иди. Там ещё есть свободные».
Он шёл на юг. Мать всегда считала его упрямым. Его гнал оберег Дарсы и совершенно необъяснимая уверенность, что идёт он правильно. Сколько было развилок на его пути? Сколько раз он мучился этой неизвестностью — направо или налево? Но каждый раз, принимая решение и делая шаг, не просто верил, был убеждён — так правильно. Этот путь приведёт к брату. Он будто видел маяк, призрачное пламя далеко-далеко в ночи.
Его, весьма легко одетого, не мучил холод, но он голодал.
Воровал.
Убивал.
Где-то возле Мелдии, вблизи от границы четырёх римских провинций, о чём он, конечно, не подозревал, его вновь настигла ночь Бендиды. Он вышел к людям, небольшому спящему фракийскому селению. А потом покинул его, оставив за собой красный снег.
Мужчины, женщины, дети. Он убил двадцать человек.
Был ли он
