Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

А вот с Софроникой творилось неладное. Она была бледна и измучена. И только Палемон с Ксенофонтом понимали, что происходит. Кот даже уши прижал. Вдова ушла к себе домой.

Излечение Миррины душевного спокойствия никому (кроме, разве что, пекаря) не принесло. Потому что тёмные никуда не делись. И, самое главное, опять исчез Диоген. Никто не заметил, когда он ушёл. В доме Софроники его не оказалось. И у Калвентия тоже. И вообще непонятно, где искать. Потому Палемон и нервничал.

А Помпонию на его переживания и метания плевать. Договаривались — исполняй всё в точности.

На Вулканалии ланиста выставил Целера, Персея, Пруденция и Ретемера. Книва и Карбон тоже торчали здесь, возле театра. На подхвате. Кроме того, молодые должны всегда наблюдать за боями. Учиться.

Поток горожан постепенно сходил на нет. Стража первоначально сдерживала и сортировала толпу, дабы самые хорошие места заняли лучшие люди, но теперь уже пускали всех и среди входивших было немало женщин, для которых места остались лишь на самых верхних скамьях кавеи, а также мальчишек. Палемон довольно рассеянно скользил глазами по лицам, как вдруг встрепенулся. Увидел Дарсу. Мальчик тоже его заметил и попытался улизнуть, но был мгновенно пойман.

— Ты как сюда прошмыгнул? Я же запретил тебе приходить!

Дарса опустил глаза. Конечно же, раскаивается не за нарушенный запрет, а потому что попался. Палемон поднял взгляд и увидел спешащего Афанасия.

— Сбежал он от меня, — виновато развёл руками пекарь.

Он развернул к себе мальчика и принялся ему сердито выговаривать:

— Дарса, как ты мог? Разве ты забыл, что я говорил тебе об этих богомерзких зрелищах?

— Не забыл… — буркнул мальчик, — просто, дядя Афанасий, я… Просто меня как будто тянуло что-то сюда. Я даже не хотел, а оно тащит.

— Недостойное любопытство это называется, — заявил пекарь, — смотреть на мерзостные языческие игрища с убийствами душе противно, даже если казнят тут преступников. Грех сие больший, нежели чревоугодие. Зрелища сии есть противны Господу. Пойдём домой.

— Нет! — энергично замотал головой Дарса, — я не хочу!

— Хочешь смотреть на эту мерзость?! — поразился Афанасий, — разве не рассказывал я тебе, сколько братьев и сестёр наших во Христе погубили язычники, затравив насмерть зверьми?

— Нет, я не смотреть… Я не буду смотреть! Просто… Мне нужно быть здесь! Я чувствую… Что-то. Я не знаю, как сказать…

— Чувствуешь? — Палемон нахмурился и посмотрел на Афанасия.

— Что? — удивился тот.

Палемон задумчиво мотнул головой. Помолчал.

Стражники закрыли проходы в театр. Теперь по пародам могли пройти только участники представления.

— Пошли скорее, — Афанасий потащил мальчика к выходу.

— Стой! — сказал вдруг Палемон, — идите-ка вон туда и там сидите.

Он указал на одну из дверей скены.

— Ты хочешь, чтобы я тоже смотрел на это богопротивное попрание заповедей Господних? — удивился Афанасий.

— Да не смотри, не заставляю. Просто побудь с Дарсой, за ним присмотри.

— А ему тут зачем быть?

— Я не уверен, — мотнул головой Палемон, — но тоже чувствую что-то… такое. Важное. Должно случиться.

— И это «что-то» связано…

— Да, парня ведь не зря нечто сюда тащит, что он и сам объяснить не может. Уж точно не праздное любопытство.

— Ну… хорошо, — медленно и неуверенно ответил Афанасий.

— Идите.

Они прошли в указанную Палемоном дверь. Сам доктор ещё раз осмотрелся, но так и не увидел ничего необычного. Публика рассаживалась по местам, галдела, предвкушая зрелище.

Филадельф, коему по жребию выпало произнести речь, вышел в центр орхестры. Он волновался, ибо не мог не признать — коллега Инсумений поистине блеснул бы красноречием, а его, Публия Гостилия, уберегли бы боги от внезапного заикания в сей торжественный момент. А ведь он так хотел его. Но всякий раз, когда выпадала возможность проявить себя перед всем городом, язык сковывало предательское оцепенение.

Взревели буцины, взывая к тишине. Эдил поднял руку и заговорил:

— Граждане! Ныне, в день Вулкана, щедростью дуумвира Гая Вибия Флора, благоволением и милостью проконсула Марка Аррунция Клавдиана приготовили мы для вас небывалое зрелище! Раскройте глаза ваши и не говорите, что не видели! Секст Юлий Креонт представляет вам эпическое действо, поставленное на стихи достопочтенного Публия Овидия Назона!

Публика затаила дыхание. Эдил выдержал паузу и вопросил у дуумвира:

— Можем ли мы начать?

Флор покосился на Клавдиана. Тот с улыбкой едва заметно кивнул. Дуумвир взмахнул рукой.

— Начинайте! — возвестил Филадельф и быстрым шагом удалился с орхестры на своё место.

Засвистели флейты. Зазвенели кимвалы. Застучали тимпаны. На проскении появился актёр Хрисогон Митиленский с кифарой, ударил плектром по струнам и под их ритмичный звон запел мощным низким голосом:

Был там дол, что сосной и острым порос кипарисом,

Звался Гаргафией он, — подпоясанной роща Дианы;

В самой его глубине скрывалась лесная пещера, –

Не достиженье искусств, но в ней подражала искусству

Дивно природа сама. Из турфов лёгких и пемзы,

Там находимой, она возвела этот свод первозданный,

Справа рокочет ручей, неглубокий, с прозрачной водою,

Свежей травой окаймлён по просторным краям водоёма.

Там-то богиня лесов, утомясь от охоты, обычно

Девичье тело своё обливала текучею влагой.

На орхестру из правого парода вышла, грациозно ступая, высокая женщина,