Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская
Пройдя несколько шагов, Дуняшка пожалела, что решила срезать путь, и на улице-то круговерть мела, а тут, в проулке, и вовсе ни зги не видать стало. Огоньки в окнах скрылись, и Дуняшку окружила непроглядная тьма. Еле переставляя ноги, на ощупь брела она вперёд, стараясь не потерять забор, плывущий под варежкой, потому что казалось ей, что стоит только ей упустить из виду этот ориентир, хоть на секундочку убрать руку, и уже никогда не выбраться ей из этого царства мглы и снежной круговерти. Хорошо хоть Марьюшка настояла, чтобы приняла она её подарочек – тулупчик, тепло теперь ей, ноги только озябли, полные валеночки снега набились. И уже давно по её меркам должен был этот проулок кончиться, но забор всё тянулся и тянулся, и, казалось, нет ему конца. Вдруг услышала Дуняшка цокот, словно лошадка постукивает по дороге копытцами, да только какая зимой дорога, какой цокот? Остановилась Дуняшка, прислушалась, вгляделась в снежную пелену, и почудилось ей, что на заборе соседнем, Лукерьином, большой кто-то, чёрный верхом сидит. Дуняшка наморщила лоб и попыталась разглядеть что это.
– Яблоня, поди-ко, что у забора растёт…
Но тут вдруг «яблоня» подпрыгнула на месте, и боком-боком сделала три небольших прыжка по забору, придвигаясь в сторону Дуняшки. Дуняшка выпучила глаза и перестала дышать. Вновь услышала она этот цокот и поняла, откуда же он шёл. Огромные, когтистые птичьи лапы, с длинными шпорами сзади, возникли прямо перед глазами девушки, чудовищных размеров птица поднялась в воздух, взмахнув широкими крыльями, и грузно опустилась прямо в снег перед испуганной до смерти Дуняшкой. Только сейчас разглядела она, кто находится перед нею. Это был громадный, чёрный лохматый петух, небывалого роста, выше самой девушки в два раза. Гребень его свесился набок с большой круглой головы с рваным воротником из перьев на шее, костянистый острый клюв зловеще постукивал, птица то открывала, то закрывала его, пощёлкивая, крылья подрагивали под порывами ветра, огромные когтистые лапы подгребали под себя снег, то сжимаясь, то разжимаясь. Но самым же страшным, тем, от чего Дуняшка охнула и присела кулем в сугроб, были два круглых, горящих адским красным пламенем, глаза, которые уставились не мигая на неё. Дуняшка хотела было закричать, но голос её словно застрял где-то в глубине горла, превратившись в маленький шершавый кусочек льда. Она судорожно хватала ртом воздух, но в рот тут же набивался снег мокрыми плотными хлопьями, не давая вдохнуть. Зато ведьмин петух продрал глотку хриплым, басистым бормотанием и неожиданно разразился дурным резким криком, от которого окончательно помутнело у Дуняшки в голове. Она поползла спиной вперёд, не отводя взгляда от адской птицы. А тот не двигался с места. Дуняшка почувствовала, как спина её упёрлась в забор, дальше ползти было некуда. Бежать тоже. Эта громадная тварь мигом нагонит её и схватит. Вдруг петух одним большим прыжком скакнул вперёд, и склонился к девушке, издав победный клич. Совсем рядом с собою увидела она горящие во тьме красные угли глаз и ощутила смрадное сиплое дыхание птицы. В тот же миг в глазах её потемнело и последнее, что она ощутила, как доска забора резко ушла из-под её спины и она провалилась назад под клювом петуха, злобно щёлкнувшим перед самым её носом.
Глава 8
Помнила Дуняшка, словно в бреду, чёрные сплетения ветвей над нею, как густым куполом укрыли они её от метели и вьюги, и как кто-то тянул её, лежащую на спине, по снегу. А там, над куполом ветвей, сплетённых длинными, тонкими пальцами, то исчезали, то вновь загорались красные угли глаз и слышался злобный клёкот. Очнулась Дуняшка только почувствовав, как кто-то тычет ей в нос остро пахнущим пучком сухой травы. То ли от этого запаха вернулся к ней разум, то ли оттого, что трава была колючая и поцарапала Дуняшке нос, но действо возымело результат, и девушка пришла в себя и огляделась по сторонам. Она увидела, что находится в тёмной горенке. В расстёгнутом тулупчике сидела она перед раскрытой дверцей печи, в которой мерцали угли, и бормотала себе под нос:
– Поди прочь… Поди прочь…
– Не бойся, Дуня, нет тута его, – раздался голос над самым её ухом.
Дуняшка вздрогнула и повернула голову. Рядом с нею стояла Маня в длинном белом балахоне, голова её повязана была таким же белым платочком.
– Ой, Маня, – улыбнулась Дуняшка, – Это что же?
Она взялась рукой за кончики платка под подбородком у Мани.
– Так платок, – улыбнулась та в ответ широкой своей добродушной улыбкой.
– Я к тому, что никогда ещё тебя в платочке не видала.
– А-а, – махнула Маня рукой, – Это чтоб душегубца обдурить.
Вышло это так забавно, что Дуняшка рассмеялась, Маня, глядя на неё тоже захихикала и в раскосых её глазах весело заплясали отблески углей из печи.
Неожиданно Дуняшка спохватилась:
– Ой, Маня, а как же я тут оказалась-то? Ничего не помню. Только петуха огромного, чёрного, величиной с печь, а глазищи горят адским пламенем!
Маня покивала головой:
– Это Лукерьин петушок.
– Петушок, – эхом повторила Дуняшка, уж никак не вязалось такое ласковое слово с этим страшилищей.
– Да, – продолжала Маня, – Он такой. Может и маленьким быть, как все петушки, а может и раздуваться, как дом, и тогда берегись.
– Маня, так это ты меня спасла? – догадалась Дуняшка.
Та кивнула застенчиво, опустив раскосые глазки.
– Ой, Манечка, миленькая, спасибо-то тебе! – Дуняшка кинулась её обнимать, – Как же я испугалась его! Чуть было Богу душу не отдала.
Маня довольная похвалой смущалась и отмахивалась:
– Да будя, будя тебе! Ну, спасла.
– Да как же это ты меня из-под самого его носа вытащила?
– К забору пробралась, там у меня сад густой, ветки сплелись, ровно вон купол на храме, я знаю, я такой в городе видела, когда с богомольцами ходила в тем году. Вот душегубец меня и не приметил сверху-то. А после я досточку в заборе оторвала, да ты и повалилась ко мне. Я тебя схватила и домой, за воротник вот тянула, так оторвала маненько, ты не ругайся…
– Да что ты такое говоришь, Манечка?! Да я тебе жизнью обязана, а ты про воротник. Бог с ним, с воротником этим.
– Я тебя тяну, – продолжала Маня, – А этот вверху так и кружит, так и кидается! Да сучья мешают ему, не дают нас схватить. Так и улетел ни с чем.
– Маня, а чего он так на меня кинулся-то? Я, признаться, до того и не видела ни разу петуха этого, думала может люди брешут, сказки говорят.
– Не-е-ет, – протянула Маня, – Сама убедилась ты нынче, что есть он. А почто кинулся, того не знаю. Да вот тулупчик на тебе, вижу, Марьюшкин.
– Да, – протянула Дуняшка, – А как ты его узнала?
– Маня всё видит, – ответила та.
– Погоди-ка, Манюшенька, – прижала Дуняшка ко рту ладонь, – Уж не Марьюшку ли петух унести хотел? Не с ней ли меня перепутал?
– Ему-то всё равно кого тащить. А вот Лукерье нет, знать это она ему так велела. Она весь вечер нынче у окна сидит. Ровно караулит кого.
– Вон оно что, – тихо сказала Дуняшка, живо вспомнилось ей нынешнее марьюшкино откровение про то, как тятька Лукерьи обокрал
