Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская
Дуняшка уже собралась было приступить к задуманному, как неожиданно дверь распахнулась и в детскую вошёл Иннокентий Прокопьевич, блуждающим испуганным взглядом озираясь по сторонам. Качающейся походкой он, опираясь на стены и мебель, как старик, шаркая ногами, приблизился к колыбели, долго стоял и смотрел на сына. Дуняшка молчала, молчал и доктор. Внезапно лицо его и без того серое и тусклое, посерело ещё больше, мутные глаза округлились и он кивком головы подозвал к себе кормилицу.
– Евдокия, подите сюда. Гляньте-ка.
Дуняшка, не понимая к чему он клонит, сделала несколько шагов и остановилась рядом с ним. Митенька сидел, перебирая в руках, сшитых ему Дуняшкой ещё по осени куклят из мягеньких тряпиц.
– Вы тоже это видите? – прошептал Иннокентий Прокопьевич, косясь на сына.
– Что? – так же шёпотом ответила кормилица.
Голова её, повязанная наглухо платком, зудела и от памятования о том, что там, под платком, теперь лишь выбритая Пелагеей Дмитриевной наголо кожа, её бросало в отчаяние и бешенство. Она сжала в карманах платья кулаки с выгрызенными под корень ногтями, уже готовая к чему угодно.
– Да как же, – как-то чересчур спокойно и равнодушно произнёс доктор, – Вот же, гляньте, у Митеньки в ухе копошится что-то.
Дуняшка сощурилась – в правом ухе младенца действительно шевелилось что-то светлое. Она пожала плечами. Какое ей дело. Она ждала ночи.
– Что же это? – Иннокентий Прокопьевич взял со стола лежавшее на нём Дуняшкино шитьё, вынул из ткани иглу, и наклонился к ребёнку, – Я сейчас… аккуратненько, вот так.
Он подцепил что-то в глубине слухового прохода и, распрямив спину, поднял это на уровень глаз. Дуняшку затошнило – на игле, извиваясь и крутясь, висел толстый белый червь.
– Опарыш, – с тем же непоколебимым спокойствием проговорил доктор, – Хм. А ведь и смердит в детской. Чуете? Чуете, Евдокия? Мертвечиной пахнет, как в морге.
Дуняшка вытаращилась на него. Она уже не отдавала себе отчёта, что в данной ситуации пугает её больше – лезущие из ушей младенца черви или же хладнокровие Иннокентия Прокопьевича, граничащее с безумием.
– А Агриппина говорила, говорила, что он мёртв, – продолжал доктор тем временем, – А я не верил ей.
Он вдруг расхохотался, неистово, ненормально, до слёз. Игла с насаженным на него, как наживка на крючок рыбака, опарышем, выпала из его руки и покатилась по полу. Неожиданно доктор опустился на колени, затем побледнел и потерял сознание.
– Святые угодники, – Дуняшка не сразу поняла, что случилось.
Подскочив к доктору, она затрясла его, уложила на половик, схватила со стола графин с водой и окатила лежащего на полу человека. Губы Иннокентия Прокопьевича посинели, лицо сделалось цвета пергамента, глаза закатились, сверкая белками. Взвыв от страха, Дуняшка кинулась за подмогой.
– Это всё оттого, что не есть он уже сколько дней, – причитала Аннушка, укрывая доктора одеялом.
Кое-как, с трудом, они втроём всё ж таки сумели волоком дотащить Иннокентия Прокопьевича до хозяйской спальни и уложить его в кровать. Пелагея Дмитриевна принесла горячего молока и сейчас по ложечке вливала его в рот бледного, как простыня, доктора.
– Нельзя ведь так изводить себя, миленький вы наш, – всхлипывала она по-бабьи горько, некрасиво морщась и по её впалым щекам текли слёзы, – Всё образуется. И Агриппинушка наша поправится. Непременно поправится. Я за всех вас молюсь, благодетели вы наши.
Доктор не реагировал ни на что, лишь послушно глотал молоко и таращился в потолок. Наконец, женщины погасили лампу и ушли, прикрыв дверь и убедившись, что хозяину стало полегче.
– С утра за Тимофеем Ивановичем сбегаю, – вздохнула Аннушка, – Нынче уж поздно. Да и метёт вон как на улице, всё занесло. С утра двор не дочистишься. Дуняша, ты уж тут ближе всех к Иннокентию Прокопьичу, так держи ухо востро. Ежели окликнет, так ты нас позови, мы прибежим, поможем, вдруг чего понадобится.
– Пригляжу, не тревожьтесь, – ответила Дуняшка, при этом думая, – Да как же, сдались вы мне все. Нынче же сбегу из этого проклятущего дома.
Наконец, всё утихло, ночь покрыла оба этажа чёрным саваном. Митенька будто бы уснул. Закрыв глаза, лежал на боку, спиной к кормилице и она, взяв из шкапа загодя сготовленный узелок с двумя платьями, сухарями и парой тёплых чулок, проверила тугой свёрток с деньгами за пазухой, и повязав на голову шаль поверх платка, да накинув тулупчик, спустилась вниз. Тревожная тишина стояла кругом. Не скрипели, как обычно, половицы, не дышал сквозняками дом, не слышалось шуршания котов, устроивших ночную охоту на мышей, не горела жёлтым глазом лампа в углу коридора. Дуняшка, стараясь ступать аккуратно и неслышно, спустилась по лестнице. Теперь лишь пройти коридор и выйти в холл, как мудрёно называли хозяева то, что в деревне называлось бы сенцами, отпереть запоры на входной двери, выйти в морозную ночь. И бежать, бежать, не оглядываясь, прочь из этой обители дьявола. Дуняшка направилась по коридору. Не видно было ни зги. Двери в кухню, гостиную, библиотеку, и кабинет доктора отчего-то были плотно заперты и лунный свет из окон не проникал сюда, в глухое пространство, лишённое окон. Да и какой там свет, коли снаружи метёт так, что ни луны, ни звёзд не видать на небе. Ничего, это не страшно. Она готова идти сквозь вьюгу и снежную бурю, лишь бы подальше из этой могилы, в мир нормальных, живых людей, чтобы никогда не вспоминать случившееся, забыть, вычеркнуть из памяти. Вот и холл.
Дуняшка почти на ощупь добралась до выхода и протянула руку, чтобы отпереть задвижку, однако пальцы её внезапно уткнулись во что-то колючее. Она ойкнула от неожиданности, но тут же прикусила губу, смолкнув. Обернулась, прислушалась – никто не проснулся, похоже, прежняя тишина стояла кругом. Она чуть постояла, привыкая к рассеянным лучам, кое-как пробивавшимся сквозь стёкла, но таким незначительным, что их едва хватало, чтобы разглядеть собственные вытянутые руки, и вновь ощупала дверь. Той не было. Точнее она, наверное, была, где-то там… под густым слоем еловых лап, густо опутавших всю стену сверху донизу. Дуняшка замотала головой, не веря своим глазам. Это должно быть какой-то морок, наваждение, откуда тут взяться еловым ветвям? И кому нужно было бы утыкать ими всю стену?! Дуняшка заметалась, то приседая, то вновь поднимаясь на ноги, шаря ладонями. Сомнений не было – дверь скрылась.
– Сгинь, сгинь, морок, – забормотала она, попятившись и бросившись в кухню. – Зажгу лампу, плевать, ежели кто проснётся. Я уйду, даже если меня станут убивать, – ошалело билось в груди, и Дуняшка нашарила на полке масляную лампу и зажгла её.
Жёлтый кругляш света озарил небольшое пространство, повёл за собой. Ноги дрожали. Когда она вернулась к двери и подняла лампу повыше, чтобы разглядеть засовы, взору её предстала плотная вязь. Извилистые, корявые корни, толстые, покрытые шершавой коркой, оплетали стену, смешиваясь с еловыми лапами. Дуняшка провела по ним пальцами – посыпалась земля.
– Откуда здесь земля? – ошалело подумала она, ничего не соображая.
Слой корней и веток был настолько толст, что нечего было и думать, чтобы пытаться найти под ним выход.
– Окна! – дошло до Дуняшки и она радостно бросилась к первому попавшемуся проёму.
Но тут же с немыслимой скоростью, на её глазах, окно стало затягиваться теми же еловыми лапами и корнями, что закрывали и дверь. Дуняшка взвыла, кинулась в гостиную, кухню – тщетно. Все выходы и окна заросли проклятыми еловыми лапами! Она взбежала на второй этаж, распахнула дверь в детскую. Колыбель пуста – да и чёрт с ним, с этим выродком. Окно!
