Уральский следопыт, 1982-04 - Журнал «Уральский следопыт»
У Алексея пропало ироническое настроение, когда в последующем тексте он увидел часто повторяющееся слово «беллум» – война: «Взываю к вашим чувствам и требую внимания. Утверждаю, что война – дело решенное, и это будет ваша справедливая война за алтари и очаги (беллум про арис эт фоцие). А потому готовьтесь свергнуть недругов огнем и мечом (игни-эт фер-ро). Я не называю ненавистных имен, но для понимающего достаточно сказанного (сапиэнти сат)…»
Алексею стало холодно и неуютно. Он оглянулся на костел. Казалось, теш, от него не желает повиноваться даже солнцу: она все так же разлаписто и мрачно накрывала окрестность. Он мысленно выругался и пошел домой.
Летает в небе голубка Пикассо, проходят всемирные фестивали молодежи, разнеслись по земле слова их гимна «Мы за мир, и песню эту понесем, друзья, по свету…», миллиард людей подписал воззвание против войны. И все это пытается перечеркнуть зловещая фигура в сутане.
Уже сидя на пронизанной светом веранде, Алексей перевел высокопарную и зловещую концовку: «Помните всегда: сегодня с востока не идет свет. Я кончил и облегчил свою душу (дик-си эт анимам левави)!»
Вечером он азартно спорил с Соней.
– Что же это получается? Ксендз не стесняется и в кино прийти, и лекцию послушать, а мы конфузимся нанести ему ответный визит. Получается, что он вроде как в неприступном для нас бастионе. Еще бы ему не распоясываться…
Соня вздохнула. Во многом, конечно, Алеша прав со своим максимализмом. Нормы и традиции, к сожалению, и в нашей идеологической работе не слишком гибкие. Тоже какие-то окостеневшие каноны.
Ей вдруг вспомнился трагикомический случай, когда учительница Леокадия Болеславовна потребовала исключения из пионеров Варьки Мойсеновича, случайно увидев его выходящим из костела. Парнишка и понятия не имел о двуперстном крестоположении, а его хотели обвинить в кощунственном попрании пионерских заповедей. Пришлось Софье Борисовне вмешаться и сходить в райком комсомола. Но разбор «персоналки» все-таки состоялся. Учительница клещом впилась в Варфоломея:
– Нет, ты скажи честно и откровенно, зачем ходил в этот рассадник мракобесия?
В данной аудитории Варька не был расположен к стопроцентной откровенности. Как признаться, что он подкарауливал хуторского Стефку с целью дать ему заслуженного «дубца»? Этот Стефан еще до начала службы нарисовал мелом на школьном заборе фигуру черта с рожками, хвостом и копытами, но в пионерском галстуке. Хотя рисунок был довольно выразительный (это Варька оценил беспристрастно), но безусловно оскорбительный, и Варфоломей долго гнал автора по улице, пока тот не забежал под спасительный кров костела. У резных костельных ворот Леокадия и застала Варьку…
Рассказывать о своей неудаче перед всеми друзьями не хотелось, и Варфоломей степенно ответил:
– А в костеле красиво. И музыка играет. Глаза учительницы злорадно сверкнули:
– Ага, признался! Как же совместить твои слова с пионерской присягой бороться с предрассудками?
Варька не помнил о такой присяге и не очень удачно ляпнул:
– Я исправлюсь. Я тогда не успел. В следующее воскресенье обязательно… это самое… поборюсь.
Леокадия взвилась:
– Вы слышите. – он опять собирается идти туда! Он и не думает раскаиваться!
Ограничились замечанием… Алексея не столько насмешила, сколько рассердила эта история, и он сказал, что учителей вроде Леокадии представляет в виде сухой еловой палки: гибкости никакой, а колется сколько угодно.
– Наверное, не надо так радикально мыслить о человеке, – мягко возразила Соня. – Как бы то ни было…
– Как бы то ни было, – упрямо перебил Алексей, не желая отклоняться от темы, – ее левацких выходок ксендз не испугается. Совсем другое нужно.
На половинном окладе
Леокадия Болеславовна и не собиралась путать ксендза. Она с ним дружила. Давно, с сорок первого года. Когда на берега Немана пришли немцы, они предложили ей очистить школу от ребятишек и сдать дом под волостную управу.
Первое она охотно выполнила, второму воспротивилась – мой дом! Заявившегося на новоселье бургомистра, из местных кулаков, неделикатно выставила за дверь. Тот вызвал начальника полиции и приказал ему силой освободить помещение от «красной стервы». Леокадия пошла жаловаться к коменданту, представилась ему на чистом немецком языке и пробыла у него всю ночь. Утром вернулась, безнаказанно отхлестала по щекам бургомистра и заняла для себя две комнаты с кухней. Работать она стала переводчицей в комендатуре. рдесь и встретилась впервые с ксендзом Иеронимом. Сблизило их полное отсутствие в деревне других интеллигентов «Речи Посполитой». Оба были белыми воронами. По вечерам ксендз зазывал к себе Леокадию в обширный особняк при костеле и часами читал звучные строфы Овидия и Вергилия. После вкуснейшей черносмородиновой наливки, которую выставляла его домашняя хозяйка, весьма упитанная пани Августина, отец Иероним переходил на Боккаччо.
Наливка Леокадии нравилась, а Боккаччо – нет. Она побаивалась коменданта. Стареющий майор, кажется, не на шутку влюбился в нее и ревновал к ксендзу. Тем не менее Леокадия вынуждена была терпеть ответные визиты отца Иеронима в свою уютно обставленную квартиру, где угощала его «кавой» и томными гимназическими романсами под вполне приличное пианино.
Ни о политике, ни о религии они почти не говорили, да, кстати, ни то, ни другое и не интересовало тогда Леокадию. Ею владела другая идея: как стать сильной самостоятельной хозяйкой, вернуть отцовскую землю, скот, батраков и таким образом войти в роль богатой невесты. Однажды она поделилась с гостем своими мечтами, но отец Иероним жестоко развеял ее надежды на немцев. Долго просвещал юную Леокадию многоопытный и далеко не глупый слуга Ватикана, убеждая, что исполнение ее мечты целиком зависит от Америки и Англии. Впрочем, он более чем лояльно вел себя в отношении гитлеровских властей. Представил им списки тех, кто ушел в партизаны, передал их через переводчицу, избегая лично показываться в комендатуре, дабы не бросить на себя тень в глазах населения. Леокадия положила документ на стол коменданта:
– От герра Иеронима. Майор зло посмотрел на нее.
– Вот что я вам скажу, полупочтенная фрейлейн. Мне надоели ваши шашни, с длиннополым кавалером. Я отправлю вас в рейх. В город Аахен. Там живет моя сестра, старая дева, и. под ее присмотром вы будете дожидаться меня…
Так Леокадия в сорок втором оказалась в Германии, на время расставшись со своим другом в сутане. Там она и попала в руки американцев, не дождавшись своего майора. Партизанские гранаты уложили его прямо в комендатуре.
Американцев совершенно не интересовало сотрудничество Леокадии с нацистами. Зато их привлекло другое: молодая женщина отлично знала обстановку на востоке, имела там знакомства. Импонировала и ее патологическая ненависть к Советской власти
