Уральский следопыт, 1982-04 - Журнал «Уральский следопыт»
[1 Осадник отставной военнослужащий в буржуазной Польше, получавший от правительства «за особые заслуги» богатый земельный надел. Осадники являлись на селе опорной силой реакционного режима.]
Сейчас два километра берега принадлежали ему; Зачем ему понадобились раки? Вот зачем. Однажды занесло его в Варшаву с целью прощупать цену молотильного локомобиля. Сделка с немцем – управляющим заводом – удалась, и пан Болеслав пригласил пана Транзе в «ресторацию». Там метрдотель зычно воскликнул:
– Панове, имеем свежие раки с. Вислы! Немец плотоядно зажмурился. Болеслав Могилевский тоже с удовольствием рвал крепкими мужицкими зубами раковые клешни, а сам думал: «Почему с Вислы, а не с Немана? Только что далековато, но если по «чугунке» отправлять…»
Когда подали счет, он ахнул: десяток раков стоил целый злотый, поскольку они шли как «изысканный деликатес». А злотый -. это полпуда хлеба. В предприимчивом мозгу Могилев-ского окончательно оформилась «раковая» идея.
И вот полезли в студеную воду Немана десятки деревенских мальчишек. Наперебой полезли, даже очередь устанавливали между собой. Еще бы: Болеслав Иосифович платил хлопцам ползлотого за сотню раков! Никто не знал, что в Варшаве за такую порцию на счет Могилев-ского столичные рестораны перечисляют восемь злотых. Правда, приходилось платить немалые деньги железной дороге за отправку живого груза в специальных широких бочках с водой, но чистая прибыль все равно выглядела в виде внушительной пропорции: один к четырем.
За три года владения раковыми берегами Мо-гилевский отгрохал белокаменный дом под стать помещичьемую. Из него и уехала в Виленскую гимназию панна Ледя.
Сообщение отца о разорении семейной усадьбы она восприняла трагически: ведь только что пригласила двух подруг и трех симпатичных выпускников лицея прокатиться в свое «имение».
– Но, тату! – ахнула она. – Дом-то уцелел, свободные комнаты есть?
– Фигу с маслом не хочешь? Дом отбирают под школу… Ладно про это. Слушай, дочка, что я тебе присоветую.
…Так Леокадия Могилевская вернулась в родное село и стала учительницей русского языка в семилетней школе, открытой в их бывшем доме. «Хоть за ним присмотришь, – наставлял отец. – Авось, ненадолго обосновалась эта батрацкая власть». Приняли ее на работу без особых придирок: кадров не хватало, а у нее солидное образование. Что из того, что отец был матерый кулак, – дочь за пего не ответчица. Тем более, что он по решению сельского схода был выслан Советской властью из здешних мест. От самой же Леокадии крестьяне плохого слова не слышали. Пусть учит ребят да кормит старенькую мать на свою наставшщкую зарплату.
И она учила. Но чего ей стоило ежедневно видеть, как топчут полы лаптями или немытыми босыми ногами мужицкие дети в переделанных под классы бывшей гостиной, столовой, ее собственной комнате! Вот здесь еще недавно украшал стену шикарный ковер с оленями, купленный отцом чуть ли не за половину льняного урожая. Сейчас тот ковер в клубе, а вместо него висит большая карта «Советской Белоруссии». Вон там стояла ее девичья кровать иод плюшевым пологом на городской манер. Учительница химии заставила угол какими-то этажерками с вонючими колбами. На просторном дворе за высоким забором, где панна Л едя училась ездить на подаренном к первому причастию велосипеде, вкопали грубые столбы с железной поперечиной иг устроили так называемый спортивный городок…
Леокадия, стиснув зубы, учила ребят падежам и склонениям, а в ушах стояли отцовские слова: «Авось, ненадолго эта батрацкая власть».
Меньше чем через два года пришли немцы.
Айвенго
Варька, Юзик и Петро правильным треугольником расположились на корточках вокруг младшего лейтенанта милиции Айвенго. Нет, не они нарекли добродушного сорокалетнего участкового именем славного рыцаря. Произошло это еще в партизанском отряде, куда приполз из лагеря военнопленных в кровь изодранный колючей проволокой младший сержант РККА Айсидор Венедиктович Горакоза.
– Кто же ты будешь по национальности с таким чудным именем? – спросил Иван Мойсенович.
– Украинец я. Закарпатский. Слыхал про такие горы?
. – Я слыхала, – отозвалась Соня Курцевич. – Только зовут тебя больно сложно й длинно. Хочешь быть просто Айвенго – по первым слогам?
– Я фрицев хочу бить, а под каким названием – все едино…
Девять лет прошло с тех пор, а так и не отклеилось от закарпатского плотогона звонкое прозвище. До курьезов доходило дело: в собственном райотделе милиции, где он работал седьмой год, машинистка однажды так и отстукала ему справку: «Предъявитель сего мл. л-т Айвенго А. В…»
Жил он холостяком, потому что не захотел разменивать память о жене, погибшей в конце войны от бандеровской пули на родных полонинах. Побывал вчерашний партизан на ее могиле и вернулся в белорусский край – служить в милиции. Он и после войны сводил с фашистами счеты за жену и собственные лагерные муки, вылавливая ушедших в подполье гитлеровских прихвостней. До отчаянности не щадил себя в жутких рукопашных схватках, за что и поплатился: в сырую погоду шевелилась под коленом пистолетная пуля, огнем горела рана на левом плече…
Летние рассветы Айвенго встречал с удочкой на речной старице, вечерние зори проводил там же. И всегда с мальчишечьим эскортом. Хлопцы зачарованно следили за каждым его движением, пытаясь постичь тайну рыбацкого счастья участкового. Пока у них один окунишко клюнет, тот двух сазанов вытащит. У них и пескарь не берет, а Айвенго лещей тягает. Когда клев кончался, он собирал вокруг себя хлопцев и распределял свой улов среди неудачников.
– Берите, берите, а то батьки вам завтра вместо реки гусей покажут. Пасти пошлют. Теперь соображайте, почему этот сазан сел на мою уду, а, скажем, не на твою. Потому, что я в тени куста лежал, а твоя тень, наоборот, сама на воду легла. Другой факт: ты всего червяка насаживаешь на крючок, и он у тебя через минуту уже дух испустил. Кому же охота глотать дохлую наживку? А ты делай вот так… вот так, чтобы он крутился.
Потому-то и было для мальчишек каждое слово Айвенго законом. Сейчас он осматривал троих друзей с высоты дворовой скамейки, а они смирно сидели у ее
