Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт»
«Вот-вот, – закивали друг дружке кудлатые головы стариков, – ты нам для начала дай хотя бы на грошик, а там уж и бери!»
Двое-трое ретивых казаков вроде б пырну-лись в народ, взмахнули прикладами, но старики и женщины сбились поплотней, незаметно отправляя в задние ряды неизвестно откуда вынырнувшего малого.
– Советская власть, – мелко затрясся жирный подбородок есаула, – власть рабочих и городских, а для казаков и крестьянства надобна своя власть, особая, земельная…
Думал есаул Терех, ломясь сюда через степь, что он на верном ходу, обнадеживал казаков – ждет их богатый приуральский приемистый крестьянин, и им снились рубленые, полные зерна амбары, гладкие кони, а тут… Вот уж поистине выходило: видел во сне кисель, да ложку не взял!
Рассчитывал Терех на свою сторону с десяток молодых богатеньких мужиков склонить, иод ружье поставить, а тут на тебе – одна дремучая голытьба, старики да женщины. Теперь он и хотел вызнать, где крестьянский молодняк, стариков сыны, женины мужья и мальцов отцы. Если где в степных балках хоронятся, для них лучше будет выйти к нему с повинной, а уж его воля будет, голову ли сечь, зачесть ли в недостающие многих сил конное войско.
– Молодой мужик весь ушел кто куды. Если б он оыл на местах, не было бы ни у тебя казачков и у других солдатиков, – так напрямки высказался угрюмый старик Тарасов, неписаный верховод в селе, выступив вперед я стянув с головы заячий-треух. – -А что до коней, какие у нас кони, если лежим мы на прямоезжем шляху, а по нему идет и едет гибель народа, и всем коней треба!
Как только Тарасов начал говорить, кривой Истомин посунулся к есаулу, желая, видимо, Терека на старика разгорячить:
– Старый своебышен. Скажет, бывало, ему староста слово, он ему три. Семенко же, щенок его, пуще того смутьян, задериха и бражник. По причине войны в селе отсутствует…
– Мой Сенька, – хрипло крикнул Тарасыч, видно, почуяв, что там такое мог кривой Егор нашептать про него есаулу, – мой Сенька полный георгиевский кавалер, а не то, что ты, пес… Мой Сенька, если он сгиб, так сгиб храбро, а не то, что ты, пес… Мой Сенька, если он чью сторону взял, так будет крепко ее держаться, а не то, что ты, пес!
Надо было видеть, как подпрыгнул Егор, как подлетел к старику с развернутой рукой, а тот только так слегка глаза на сторону свел да и спокойно вполголоса кинул:
– Мой Сенька, если он только жив, из-под земли тебя вынет и из пушки смолкнет…
И отступил Истомин, помрачился, видно, еще свежо ему помнился отчаянная голова Тарасов Семен, его острый, как коса, язык и увесистый, как булыга, кулак.
Народ долго не распускали. Даже самые спокойные из сельчан потеряли всякое терпение и выдержку. Женщины, наругавшись вдоволь на позевывавших в ладони усачей, заголосили. Их рев подхватили малые ребятишки, поднялся невообразимый шум. Неизвестно, чем бы все кончилось, не раздайся с краю села выстрел.
– Геть! – взвизгнул есаул и, шлепнув в седло мешок своего тела, поскакал на стрельбу, его шакалы – за ним. Люди кинулись по домам.
Тревога оказалась напрасной. Разгоряченные поисками казаки стреляли в удиравшего борова…
Как-то утром, поеживаясь от холодка, протопал к себе есаул. Последовало приказание, и истопник Петрович с охапкой березовых дров пошел в кабинет к начальству.
Вскоре задымила одна из труб школы, а через несколько минут ударил взрыв. Когда куча казаков, давясь и панически крича, вломилась в дверь, там стоял густой столб дыма и пыли, печь была разворочена, а сам Терех торчал посередке комнаты на коленях и корчился от жестокой боли, держась за низ живота.
– Истопника! рявкнул есаул, увидев казаков и по возможности принимая приличную позу. Сволочь!
Петрович ни жив, ни мертв стоял за дверьми. Его схватили и поставили перед грозными очами атамана. Перепуганный насмерть старик едва держался на ногах, Терех дико глянул на него и только слабо махнул рукой – жалкий вид старика говорил сам за себя, страх его превосходил намного испуг и боль самого есаула.
– Выпороть… Чтоб умней наперед был, сивый мерин!
Истопника двое дюжих, вдруг повеселевших казаков поволокли на задний двор и, разложив на бревнах, без жалости отодрали нагайками.
По селу учинили сыск, это ничего не дало, повальные обыски тоже. Полсела за грудки перехватал есаул, смертной карой грозил, но и из этого ничего не вышло. Никто ничего не знал.
Петрович лежал у себя в боковушке и только мычал. Истомин Егор, как местный и вхожий в штаб человек, был с пристрастием обыскан и при этом сильно помят казаками.
Угрюмился атаман, по целым дням молча носогрейку сосал, страшно дергалось после взрыва его правое веко. Кто-то ненавидящий до безумия старался всеми силами извести со света есаула.
Диковинно получалось. Вошли в село казаки, как в свою вотчину, а угодили будто в засаду. Где только можно, ощетинились штыками охраны.
По избам ходили казаки, те, что позлей, были люты на расспросы, допытывались про коней, про хлеб, а больше всего про комитетчиков, про тех, кто кумился с красными. При этом не бил и не грабил только ленивый.
Заарестовали старого Тарасыча, с ним -местного чеботаря Алексашку: не стерпел и брякнул заковыристое слово егинский книжник-грамотей. Взяли замахнувшегося слегой на мазурика-казака мужичонку, заеденного нуждой и всю жизнь ишачившего на богатеев Истоминых. Взяли и еще троих пожилых, смирных, лапотных мужиков, по доказу – комбедчиков. А еще – крикастую бабу, солдатскую вдову и «незаможеницу» Польку Батищеву. Отвели их в школу и тычками в спину впихнули в угловую комнатушку, до норы заперли…
Только отзоревали егинцы – глядь, под окнами опять казаки: марш, марш на сход!
И снова гуськом потянулся люд к площади, а сзади казачки с плетками – для тех, кто нерадиво ноги переставляет. Когда люди затопили площадь, начался правеж. Маратка одним движением бровей есаула был приведен в действие, и из-за дверей и окон школы раздались мученические стоны, вопли, брань и пронзительный вой, резавший сердца и уши сельчан. Самих наказуемых не было видно, и тем мучительней слушались их голоса, полные боли и страдания…
С неподвижной бурой рожей, как идол, стоял есаул на крыльце, жутко моргало его синее веко, он пощелкивал в такт по черному яловому сапогу плеткой, точно гвозди вбивал в гробы истязуемых.
Люди стояли, низко нагнув головы, были подавлены. Среди них убивался, заливался слезой, бил себя в грудь маленький оборвыш.
