Уральский следопыт, 1982-03 - Журнал «Уральский следопыт»
Сидел хлопчик под тополями, конался бездумно в дорожной пыли и собственном грязном носу, когда кто мимо проходил, будь то мужик или женщина, бросался с криком:
– Деинька, дай грошик!
Это было, видно, все, чему научила бедного малого беспритульная, бродячая, голодная житуха.
И крестьяне признали в нем дурачка, блажен-ненького, богом обиженного и заброшенного к ним волею неразборчивой военной судьбы, и стали подавать кто что мог. Дурачок повеселел, был приветлив с егинцами и скалился, строил рожи, когда мимо косолапили казаки.
Вздыхали над ним с причетом жалостливые егинские женщины, горюнились:
– Для нас – дурачок, а для родимой-то матушки, небось, ягодка боровая…
– Был, поди, и у него дом – теплая пазуш-ка… Ныне три кола вбито да небом покрыто…
Босота сельская увязалась было за ним, завыла, заулюлюкала на все голоса, но знакомства близкого, как ни силилась, свести не смела. Оборвыш или деревянно молчал, или неожиданно, вдруг обратя к ним страшное свое сморщенное лицо, протягивал черную, сложенную в горсть ладонь:
– Деинька, подай грошик!
Ребятишки кидались врассыпную, напуганные неизвестно чем. Так и отстали от него, а как чужака забижать не смели, страшила их, внушала жалость и уважение тайна происхождения оборвыша и появления его у них в селе.
Думали, что ночи он коротал в овине за селом, на самом же деле никто не знал, куда смывала его сгустившаяся темнота и откуда чуть свет он брался под тополями. В* поле под шапкой, поди, ночевал…
– Эй ты, сверчок! – кричал порой ему сивый истопник Петрович со школьного двора, где он жил и вел хозяйство, и махал рукой, пока побирушка не замечал его.
Радостно лопоча, бросался мальчишка со всех ног к старику. Такое приглашение сулило ему сытный горячий обед, а Петрович в свою очередь за миску похлебки и ломоть хлеба с мякиной получал дарового, хоть и малопонятливого помощничка. Поев и объяснившись где знаками, где словами, а где и тычком, старый и малый шли на задний двор «дров потюкать»…
Все так бы и шло своим чередом: казаки помаленьку обирали бы мужиков, докапываясь до их потаенных запасов, кутили да шалаберничали по селу, а те бы злились про себя, скребли в затылках да сдерживали б неуемные бабьи языки, чтоб не накликать беды покрупнее.
Вспоминали про своих ныне отсутствующих молодцов. Эх, кабы был тот, да кабы этот! А чаще всего приходили на ум местный сорви-голова Сенька Тарасов, заблудившийся где-то на дорогах германской войны, и покойный весельчак и агитатор Пашка Чугуев… Уж эти б что-нибудь да придумали!
Серчали: где же она, та самая власть? Куда она смотрит? Где комитет, почему не шлет войска, чтоб окоротить вора-есаула?
И все тан бы и шло своим чередом, не начни с некоторых пор совершаться на селе загадочные беспорядки…
Началось с малого. Как-то рано поутру взбесилась есаулова мухортая кобыла.
Вышел росистым утром Терех на скрипучее школьное крыльцо, потянулся со сна до хруста в костях, посмотрел из-под руки без видимой цели в осеннее стальное небо, поправил на грузных плечах окрестившие его ремни и, приняв из рук молодого черноватенького казачка поводья, прямо с крыльца плюхнулся в седло, намереваясь дозором объехать окрестности.
Лошадь взвилась на дыбы, поддала крепко задом, и только наезднический опыт позволил остаться есаулу в седле. С кровавой, пеной у рта взбеленившееся животное понесло его за край села, и что там было – неизвестно, только вернулся вскоре ездок весь в пыли и на своих двоих. Тройка верховых помчала в открытое ноле и заарканила зауросившую кобылу. Расседлав, отыскали пару острейших колышков, стоявших торчком под седлом и коловших лошадь до одурения…
Своего вестового есаул избил до крови и обеспокоился: полусотня переживала дурное время, степные плутания давали себя знать, полтыщи верст рысили, и все крюком, заметая следы. До смерти надоела болтанка в седле, затощали без воды, без еды, завшивели, с оружием, коньми тоже было не густо – оттого и забежал есаул на дневку в село, чтоб подновить коней да подкормить людей, которым на голодное брюхо и воевать совсем расхотелось… А в селе застряли, повелось пьянство, непочитание чинов, грызня пошла промеж казаков – при таком положении дел эта злая шутка с колышками могла быть равносильна полному подрыву авторитета Тереха как начальника. «Кто-то дует губу на мое, есаула, место», – так мыслил про себя честолюбивый есаул.
Не забылся и тот случай, как в середине ночи сразу в двух местах загорелся поповский дом. Деревянище постройки сгорели дочиста, прихватив с собой заодно двух пьяных казаков в конюшнях и несколько лошадей.
Ночь была тихая, поповские хоромы стояли на отлете, и егииские мужики шибко не беспокоились за огонь: сбившись в кучу поодаль и разинув рты, они со скрытым злорадством глазели, как языкастое пламя лижет стропила, как в одних исподниках прыгают возле огня в бессильной злобе встрепанные, растелешенные вояки.
Крестились богомольные, видя беду своего духовного поводыря, в жаркой полосе света сновала, кувыркалась ребятня, что-то бестолково визжал, вьюном вился в толпе дурачок…
Только разошлись люди с пожарища и подушки. головой еще не коснулись, как были снова согнаны к школе. Гуртились, шушукались. Когда толпа загустела, на крыльцо вышел есаул и, зло дымя носогрейкой, долго манежил, мучил людей тяжелым молчанием. Потом урядник Семенов, видимо, ранее наученный им, стал рядом с есаулом и, взглянув на лес шапок и платков, стащил с головы свою, баранью, попросил толпу:
– Крещеные! Выдайте поджигателей, не то роспуску вам не будет.
Егинцам сказать было нечего, шепот недовольства разъедал толпу.
«Оказывается, сиволапые не осчастливлены моим угощением на селе», – с ядовитой усмешкой подумал про себя Терех и взмахнул нагайкою: – Молчишь?! В таком разе потолкуем с тобой в открытую, люд крестьянский…
И стал есаул сиплым голосом швырять в груду егинцев скучными, затертыми словами.
– Казацкая доля, – дудел он, как поп с амвона, – от мужиков разнится разве тем, что, окромя пахать да сеять, казак может крепко сидеть в седле и владеть шашкою. Казак сумеет завсегда за себя постоять и за всех хлебопашцев. Это вы должны всегда понимать и держать их сторону, а они за вас живота не пожалкуют…
– Деинька, – вдруг пискнуло в толпе, – дай грошик!
