Отечественная и зарубежная психология религии: параллели и пересечения в прошлом и настоящем - Татьяна Владимировна Малевич
Третий заслуживающий внимания принцип гласит, что религиозное мышление не является девиацией от «естественного» когнитивного функционирования. Напротив, религиозные представления и поведение – это его «нормальный», или «естественный», продукт, который в свою очередь определяется и ограничивается нашей когнитивной деятельностью[613].
Наконец, четвертый принцип, на котором нужно остановиться, – «партикуляристский подход» к религии: КР не пытается определить «религию» как таковую и не претендует на исчерпывающее объяснение «религии вообще» – данная задача остается на совести других религиоведческих субдисциплин[614]. Сам термин «религия» используется когнитивистами скорее как полезный эвристический конструкт, а их внимание обращено на те кросс-культурно-рекуррентные паттерны репрезентаций и поведения, которые в том или ином контексте получают религиозную интерпретацию[615].
Таким образом, с точки зрения КР религия возникает в результате функционирования целого ряда когнитивных систем, а не в ходе неких уникальных по своему характеру процессов. Или, если использовать метафорическое выражение Р. Макколи, религия – это машина Руба Голдберга, т. е. устройство, выполняющее некую довольно простую функцию посредством чрезвычайно длинной последовательности операций. Другими словами, религия – «дорогостоящий» с когнитивной точки зрения механизм, использующий репрезентации и паттерны поведения, приспособленные для решения иных, главным образом практических, мыслительных и социальных задач; однако, так же как и машины Руба Голдберга, она способна «очаровывать» человеческий разум[616].
Элементы тезиса о «прирожденных верующих»
Как исследовательская программа, КР предполагает, что религия – это «естественный продукт совокупности обычных когнитивных процессов»[617]. Более того, сторонники ТоПВ утверждают, что данный «продукт» является следствием нашей биологической предрасположенности и не требует специальной культурной среды для своего возникновения[618]. Далее мы подробнее рассмотрим элементы ТоПВ и свидетельства в его пользу.
1. «Механизм обнаружения агентности» и «гипотеза готовности»
Одним из важнейших оснований разговора о врожденной религиозности выступает гипотеза о наличии у людей особого механизма, направленного на обнаружение так называемых агентов – класса существ, наделенных интенциональностью и способностью активно взаимодействовать с окружающей средой. С биологической точки зрения подобный механизм – необходимый для нашего выживания «ментальный инструмент»[619]. Этот инструмент, однако, имеет любопытное свойство: он гиперсенситивен, а значит, в условиях неопределенной перцептивной информации высока вероятность его ложного срабатывания – по принципу «лучше быть в безопасности, чем сожалеть»[620]. Как следствие, мы «обнаруживаем» агентность там, где агентов не наблюдается, т. е. одушевляем и антропоморфизируем окружающий мир[621].
Пожалуй, наиболее известная современная формулировка взгляда на антропоморфизм и анимизм как естественное свойство человеческого мышления принадлежит швейцарскому психологу Ж. Пиаже[622]. Еще более радикальную позицию здесь занимает наш современник антрополог C. Гатри, считающий антропоморфизм и анимизм результатами адаптивной и общей для всех животных перцептивной стратегии давать неопределенным ситуациям наиболее значимую интерпретацию[623]. Наибольшим же значением, по мысли Гатри, для нас обладают живые организмы, главным образом люди, и именно поэтому мир кажется нам «не только живым, но и человекоподобным»[624].
Стоит иметь в виду, что если Гатри считает антропоморфизм и анимизм «естественными» и «интуитивными» когнитивными установками[625], то, с точки зрения большинства религиоведов-когнитивистов, они являются «естественными», но «контринтуитивными»[626]. Аналогичные выводы следуют и из ряда кросс-культурных экспериментов, показывающих, что детям и взрослым не нужно антропоморфизировать, чтобы осмыслить «сверхчеловеческих» агентов – для этого они могут использовать более абстрактные понятия. В какой мере данные понятия оказываются антропоморфными, в действительности зависит от когнитивных требований контекста[627].
Рассматривая «антропоморфизм» и агентность в качестве двух самостоятельных теоретических конструктов, объясняющих религию, Дж. Барретт вводит «гипотезу готовности», утверждая, что уже на ранних этапах онтогенеза люди обладают всеми необходимыми механизмами для работы с категорией агентов, независимой от их понятий о людях, в первую очередь так называемым «гиперсенситивным механизмом обнаружения агентности» (ГМОА). Однако у данной когнитивной структуры есть два отличительных свойства. Во-первых, она предназначена для репрезентации любых интенциональных агентов – не только человека. Во-вторых, ГМОА обеспечивает нас интуициями относительно категории агентов, многие из которых являются «сверхчеловеческими» по своему характеру[628].
Впрочем, «сверхчеловеческими» характеристиками наделяются не только религиозные, но и сказочные персонажи или так называемые «воображаемые друзья»[629]. Этот факт породил в КР две взаимосвязанные проблемы: «проблему Микки-Мауса» и «проблему Зевса», сводящиеся к вопросам, что отличает репрезентации религиозных агентов от репрезентаций фантастических существ (например, персонажей мультфильмов, супергероев, Санта-Клауса) и что заставляет нас верить в одних, но не верить в других – «чужих» – богов соответственно[630]. И те и другие являются агентами, обладающими «сверхспособностями», но они существенно различаются той ролью, которую играют в нашей системе представлений. Чтобы определить эту роль, когнитивисты вынуждены выходить за пределы разговора о надкультурных когнитивных тенденциях и обращаться уже к культурноспецифическим особенностям тех или иных репрезентаций, позволяющим им с легкостью встраиваться в религиозную картину мира, и факторам окружающей среды, вырабатывающим у нас «иммунитет» к вере в «чужие» религиозные представления. Например, речь может идти о способности агента выступать в качестве «союзника» или «врага»[631] либо о «контекстно-ориентированном» обучении[632].
Ниже мы вкратце рассмотрим оставшиеся три элемента ТоПВ, которые в действительности являются расширениями первого элемента – естественной когнитивной установки распознавать агент- ность.
2. Интуитивный креационизм и «промискуитетная телеология»
Ж. Пиаже стал автором еще одной важной гипотезы – гипотезы «детского артифициализма», согласно которой дети в возрасте от двух до семи-восьми лет рассматривают природный мир как результат деятельности антропоморфных агентов, главным образом людей[633]. Современные экспериментальные работы, тем не менее, только частично подтверждают эту гипотезу: они показывают, что дети дошкольного возраста приписывают происхождение артефактов человеку, но ответственными за появление природных объектов и живых существ они скорее считают уже упомянутых «сверхчеловеческих» агентов[634].
В частности, исследования под руководством американских психологов Д. Келемен и М. Эванс свидетельствуют, что дети склонны мыслить о природных феноменах в категориях «цели» и предпочитать при объяснении их происхождения «креационистскую» терминологию «эволюционистской»[635]. Более того, их эксперименты показали, что данные тенденции характерны не только для детей, но и для взрослых в условиях дополнительной когнитивной нагрузки, что говорит о наличии у нас двух базовых автоматических интуиций: так называемой «промискуитетной телеологии» (promiscuous teleology), т. е. склонности «по умолчанию» предпочитать объяснения в терминах «цели» даже тогда, когда подобные объяснения неуместны, и интуитивного креационизма, т. е. атрибуции причин происхождения
