Отечественная и зарубежная психология религии: параллели и пересечения в прошлом и настоящем - Татьяна Владимировна Малевич
Идеи «Многообразия…» оказались очень созвучны Шестову и сыграли, по-видимому, освобождающую роль в развитии его мышления. Размышляя над этим созвучием, мы можем видеть вклад Джеймса в разрушение стандартных нововременных концепций истины, науки и религии: на смену им приходит громко заявившая о себе уже во второй половине XX в. иррациональная уникальность нерегистрируемого индивидуального опыта, противостоящая любым попыткам обобщения, подозревающая в них стремление к контролю и сегрегации. Понятие переживания оказывается здесь в центре психологического подхода к религии, однако возможность реализовать этот подход в рамках традиционной нововременной науки решительно отвергается.
Завершая обзор дореволюционных рецепций творчества Джеймса, невозможно пройти мимо представителя совсем другого, по сравнению со всеми рассмотренными, направления мысли – П. С. Юшкевича (1873–1945), мыслителя-позитивиста, примыкавшего к эмпириокритицизму в философии и меньшевизму в политике. Для рассматриваемого периода очень характерно, что не только «религиозные философы», но и такие далекие от религии мыслители воспринимали Джеймса прежде всего как религиозного искателя, причем видели в этом скорее плюс его философии, чем минус. Юшкевич подчеркивает серьезность личных религиозных исканий Джеймса, связывая их с протестантской «религиозностью отчаяния» и исканиями Паскаля[234]. «Примирение науки с религией, оправдание перед лицом разума религиозной веры»[235] Юшкевич рассматривает как основную жизненную задачу Джеймса, а его мышление – как религиозную философию и даже апологетику. Основными инструментами этой апологетики автор считает прагматизм[236], «чувство реальности», присущее мистическому опыту, антиинтеллектуализм, заимствуемый у Бергсона, противопоставляющий абстрактность науки конкретности личной религии.
Выделяя религиозный мотив в творчестве американского мыслителя как «основной», он вместе с тем противопоставляет его «богоискательство» отечественной «вакханалии»[237], которую довольно презрительно характеризует как «праздную игру ума» и поиск «острых ощущений» – и в этом парадоксальным образом сходится с представителями духовно-академической мысли. В действительности в этом сопоставлении в обоих случаях следует видеть риторический прием, призванный принизить в глазах читателя значение светских религиозных мыслителей – ведь и Джеймс, несмотря на свою «серьезность», в итоге оказывается несостоятелен. Его аргументы «не доказательства, взаимно подкрепляющие друг друга. а отдельные, взаимно не связанные и даже противоречащие друг другу ряды мыслей»[238].
Критика Юшкевича, подчеркивающего архаичность и коллективизм религиозных представлений, их иллюзорный характер, в значительной степени предвосхищает последующую критику советской эпохи. Вместе с тем заметны разительные отличия: автор подчеркивает психологическую, а не социальную обусловленность идей Джеймса, с уважением и симпатией относится к его духовным исканиям, признает масштаб его личности.
Джеймс как герой «Многообразия…» и первые шаги атеистической пропаганды
В завершение обзора этой части восприятия идей американского мыслителя необходимо коснуться тех обращений к его творчеству, которые имели место в переходное в интеллектуальном смысле время 1917–1922 гг. и в эмиграции. В дополнение к сказанному выше об эволюции отношения к Джеймсу Бердяева и Франка мне представляется необходимым остановиться на двух показательных эпизодах.
В 1922 г., в конце своей карьеры, к творчеству Джеймса обратился основоположник русского кантианства профессор философии и психологии Санкт-Петербургского университета А. И. Введенский (1856–1925). Его доклад «Судьба веры в Бога в борьбе с атеизмом» был задуман как философский ответ набиравшей силу атеистической пропаганде и представляет собой набор аргументов, исходящих из своеобразного кантианского фидеизма. Введенский представил убедительный логический разбор атеистической аргументации. О качестве этого разбора можно судить по тому, что ряд приведенных им аргументов эквивалентны тем, которые отстаивает в настоящее время, например, Р. Суинберн. Ставя задачу объяснения исторической судьбы и, возможно, будущего веры в Бога и атеизма, Введенский от логики обращается к их психологическим основам и здесь активно использует и теоретические идеи Джеймса (ценность религиозного чувства, непоколебимость мистицизма[239]) и приводимые им примеры. «Эта книга важна для изучения психологии веры в Бога не только потому, что за Джемсом установилась репутация одного из самых выдающихся психологов, но еще и потому, что при ее составлении он пользовался множеством разнообразнейших психологических документов.»[240] Атеистической пропаганде, таким образом, противопоставляется не только логический анализ ее аргументов, но и программа эмпирического исследования психологии религии и, что немаловажно, атеизма[241], что, разумеется, не могло не вызвать обеспокоенности противоположного лагеря.
C ответом Введенскому в новом стиле ведения полемики выступил в только что основанном первом советском философском журнале «Под знаменем марксизма» его первый ответственный редактор – молодой советский философ В. А. Тер-Ваганян (1893–1936)[242]. Не предлагая детального разбора этого столкновения, укажу на один наиболее значимый для нашей темы момент[243]: как логические, так и психологические аргументы Введенского последовательно переводятся Тер-Ваганяном в «социологический» в марксистском смысле контекст: они получают оценку с точки зрения теории классовой борьбы. Мы увидим, что это многое объясняет в последующей судьбе наследия Джеймса в России. Но прежде чем обращаться к этому сюжету, необходимо сказать несколько слов о его судьбе в эмиграции.
Как уже говорилось, популярность Джеймса в эмиграции резко падает. Здесь виноваты, с одной стороны, общие условия эмигрантской жизни, не позволявшие организовать достаточное количество стабильных институтов науки, с другой
